К концу недели Оксана не выдержала, оставила Иру с котом, велела печь не трогать и пошла к бабе Наде. Не за шубейкой — за правдой.
— Я так и знала, что придёшь, — сказала баба Надя, впуская её. — По глазам вижу, грызёт тебя Зоино слово. Садись, расскажу, как было. Я тогда молодая была, мне и тридцати не исполнилось, а помню всё до мелочей.
Она налила чаю обеим, села, сложила руки.
— Тот год был чёрный, верно? Только не от Таисии. По деревням шла хворь горловая. Прививки тогда уже делали, да до нашей глуши врач не всегда добирался вовремя. Фельдшер за 30 вёрст. Нужного лекарства у него нет, а до города и вовсе день пути на телеге. Кто заболел тяжело, того могла спасти только быстрая помощь.
Она махнула рукой.
— Сначала у Бондарей слегло дитё. Таисия глянула, говорит: «Горловая, это не моё. Это в город надо, к доктору, немедля, лошадь запрягайте». И Бондари, надо им честь отдать, послушались, повезли. Отходили дитя в городе, выжило.
Оксана слушала не дыша.
— А Зоин Коля слёг после. И Зоя, она гордая была, да небогатая. Лошади своей нет, а в долг просить стыдно. Таисия ей тоже: «Вези в город, тут не спасу, и без того уже поздно». А Зоя то ли денег на дорогу пожалела, то ли понадеялась, что и травой обойдётся, как раньше с простым горлом обходилась. День протянула, другой, а на третий кинулась к Таисии: «Спасай!»
Баба Надя вздохнула.
— Куда там спасать? Таисия всё же пошла. Всю ночь у мальчонки просидела, поила понемногу, помогала дышать. Не для того, чтобы вылечить, поздно было, а чтобы не мучился. Мать-то с горя обмерла, отца дома не было. Таисия одна с ним и сидела, когда он отходил, своими руками глаза закрыла.
— Её же обвинили, — потрясённо произнесла Оксана.
— А то! — Баба Надя горько усмехнулась. — Кто последним у смерти стоял, на того и пала. Зое легче думать, что-де ведьма забрала, чем признать: сама два дня не смогла свезти его в город. Мать себя за такое не простит, вот и переложила вину. А деревне что? Деревне тоже виноватый нужен был, чтоб самим не бояться. Так и пошло. Ведьма да ведьма.
— А корова Шульги пала оттого, что её перекормили мокрым клевером. Все это знали, да предпочли забыть: на ведьму сподручней.
Она помедлила, затем понизила голос.
— Таисия после того года и замкнулась. К ней ходить перестали днём, только ночью, крадучись, за травкой. И я ходила, что греха таить. От бессонницы у меня только её сбор и помогал. Хоронить пришли трое. Стыдно людям, дочка. Стыдно в глаза покойнице глядеть, которую сам же заклеймил. Вот и не пришли.
Оксана сидела, и заноза, мучившая её все эти дни, выходила понемногу. Больно, но выходила.
— Спасибо, баба Надя, — сказала она.
Старуха взяла её за руку.
— Ты Роману-то передай, что не все забыли, как было. Вслух сказать боятся. Зоя-то у нас крикливая, а тех, кто помнит по-другому, мало. И спорить мы не умеем.
Она сжала Оксанину ладонь.
— А парень он хороший, ты его не бросай. Его уж один раз бросили, второго он может и не переживёт.
Домой Оксана почти бежала. Снег валил густой, залепляя лицо, а она его не замечала. Роман колол всё те же дрова, словно ни разу не останавливался за эти дни. Увидел её и напрягся, приготовился.
— Роман, — она подошла вплотную. Снег таял у неё на ресницах. — Я эти дни как дура ходила. Зоя мне про Таисию наговорила, а я, идиотка, засомневалась. На минуту. Мне стыдно.
Он опустил топор и смотрел, ничего не говоря.
— Баба Надя мне всё рассказала, как было, всю правду: что Таисия того мальчика не губила. Она с ним до конца сидела, когда родные уже не могли быть рядом, что она их в город гнала, а они не свезли.
Оксана перевела дух.
— Твоя бабка была хорошим человеком, Роман. Её оболгали и тебя оболгали. А я на несколько дней в это почти поверила и век себе не прощу…
