Потом были чай, чашки с отбитыми ручками и разговор рядом с роялем. За этот разговор безымянная женщина получила целую жизнь — пока только рассказанную чужим голосом.
Её звали Анна Ковальчук. Ей было пятьдесят четыре. Она родилась в этом городе и училась здесь же, в этой музыкальной школе, у Евгении Михайловны. После поступила в училище в большом городе, но диплома не получила.
— Почему я оставила училище?
— Мама заболела, — объяснила учительница. — Ты с третьего курса домой вернулась.
Евгения Михайловна ненадолго замолчала.
— Способностей тебе хватало. Чудо-ребёнком не была, зато слушала по-настоящему. Одни играют, ждут, когда их похвалят. А ты могла забыть о похвале, если слышала, что получилось не так.
Вернувшись, Анна выбрала не преподавание. Устроилась настройщицей при управлении культуры. Сначала обслуживала два района, затем три; когда её ставку убрали, продолжила работать по договорам.
— Синяя клетчатая сумка, колёсики маленькие. С ней ты и моталась по автобусам, хоть снег, хоть дождь. Я всё шутила: мужа себе ищи с машиной. А ты смеялась.
— Муж у меня был?
— Стёпа. Был, Анечка. Хороший парень, только слабенький. Умер, когда тебе ещё тридцати не было. Детей завести вы не успели.
Анна слушала о собственном муже, не вспоминая ни голоса, ни лица. Биография складывалась в связный рассказ, а она всё ещё находилась снаружи этого рассказа. Сведения нельзя было перепутать с памятью, как бы ни хотелось принять их за своё возвращённое прошлое.
— А кто меня похоронил?
Евгения Михайловна спохватилась:
— Неправильно я сказала. Не было похорон. Объявили тебя… пропавшей. Потом суд какое-то решение вынес. Я в этих бумагах ничего не смыслю. Вот Марина в них разбирается.
Имя она произнесла иначе, и Анна впервые за разговор почувствовала не пустоту, а холод.
— Кто такая Марина?
— Сестра твоя. На четыре года моложе.
Учительница принялась складывать собранные леденцы в коробку, по одному, с ненужной сейчас тщательностью.
— Не любила я её, Анечка. Прости. В моём возрасте уже трудно делать вид. Способностей мало, обиды много. Ты ей с уроками помогала, потом посылки в областной город возила. Муж у неё Сергей. Был в автосервисе, после собственный гараж завёл.
Она закрыла коробку и ненадолго умолкла.
— После маминой смерти дом остался. С него у вас всё и началось.
— Что именно?
— Чего сама не видела, рассказывать не стану. Тебе к дому надо сходить.
Евгения Михайловна вдруг накрыла её ладонь своей — сухой, горячей.
— Только возьми кого-нибудь. Пожалуйста, одна не ходи.
Анна отправилась одна.
Улица спускалась к реке. Нужный дом, восьмой от угла, нашёлся словно без её участия: ноги привели туда, куда память не подсказывала дороги. Старое дерево скрывали серые панели обшивки. Перед ними высилась новая синяя ограда из профлиста, глухая, двухметровая. Среди соседских сеток и штакетников она выглядела особенно неприступной.
Анна остановилась напротив. Во дворе залаяла собака, открылась калитка, и вышла полная женщина примерно пятидесяти лет. Волосы собраны в узел, стёганая куртка распахнута, в руке мусорный пакет. По пути к контейнеру она мельком взглянула через улицу и застыла.
Тогда Анна увидела сходство. Лоб, тяжеловатый подбородок, посадка головы — всё было почти её собственным, только жизнь обошлась с этим лицом иначе. Пакет ударился об асфальт.
— Нет, — сказала женщина.
Анна услышала её через дорогу.
— Не может быть. Нет… Нет.
Марина попятилась, не отрывая глаз от сестры. Зашла во двор спиной, захлопнула калитку. Лязгнула щеколда.
Минуту Анна стояла на месте. Затем пересекла улицу и постучала. Из-за синего железа велели убираться.
— Марина, открой.
Имя произнеслось без усилия. Так легко, будто она звала сестру ещё вчера. Но за оградой сперва молчали, а потом посыпались испуганные слова:
— Тебя нет! Ты умерла! У меня решение, всё по суду! Я не знаю, кто ты такая. Сейчас полицию вызову!
— Вызови.
Анна отошла и села на бордюр напротив. Ноги больше не держали.
Участковому Максиму Бондарю было около тридцати пяти. Он грыз семечки, пряча шелуху в спичечный коробок, чтобы не оставлять мусора. Сперва выслушал Марину у приоткрытой калитки, потом подошёл к Анне.
— Документы покажете?
— Нет у меня.
— Вообще никаких?
— Никаких.
Он закрыл коробок, убрал его в карман и предложил ехать в отдел.
Там поставил перед ней бумажный стакан воды. Полтора часа записывал: ноябрьская больница в соседней области, выписка на неустановленное лицо, амнезия; женщина, приютившая в летней кухне; работа в Доме культуры; камертон; музыкальная школа.
Наконец отложил записи.
— Давайте объясню, что я вижу. Вы говорите, что передо мной Анна Ковальчук. Документов у вас нет. А в базе есть Анна Ковальчук, признанная судом безвестно отсутствующей. Решение вынесли в июне, обращалась сестра. Она теперь управляет имуществом на основании этого решения.
— А я тогда кто?
— Вы считаетесь человеком, местонахождение которого неизвестно. Умершей вас не объявляли. Не путайте, это разные решения и разные основания. Сестре оказалось достаточно того, которое у неё есть.
Анна смотрела на воду.
— Что нужно, чтобы снова быть собой?
— Установить личность. Потом добиваться отмены решения.
Бондарь подался вперёд и заговорил тише:
— По-человечески предупреждаю: легко не будет. С той стороны документы — судебные, на управление, о регистрации. С вашей пока старая учительница да вот этот камертон.
— Ещё руки, — сказала Анна.
— Что?
— Ничего. Записывайте.
Евгения Михайловна устроила её на диване у себя. Стены комнаты до потолка занимали фотографии выпускников. Ночью Анна лежала без сна, слушая ветер в трубе, и вдруг определила: почти «ля», только немного ниже. Странно было успокоиться от такого пустяка. Но этот звук был единственным, в чём она могла положиться на себя.
За утренним чаем учительница рассказала о мартовском визите к Марине. Хотела взять для школы Анины ноты с пометками. Дальше сеней её не пустили: сказали, всё сгорело.
— Может, и поверила бы, — продолжала Евгения Михайловна. — Но коробки стояли там же. Две. Я их видела, пока она мне про пожар говорила. Забор к тому времени сменили, окна вставили, крыша новая. А ноты всё стояли в сенях.
Анна поставила стакан.
— Зачем обманывать про ноты?
— Видно, дело уже было не в них. Бывает, человек привыкает лгать заранее. Вдруг потом пригодится.
Адвоката нашла Оксана. Помогли старые знакомства по Дому культуры: женщина, когда-то руководившая хором ветеранов, перебралась в областной центр и знала Елену Ткаченко. Та занималась главным образом наследством и земельными спорами.
Её кабинет находился над магазином автозапчастей, на втором этаже. На столе стояла эмалированная кружка с рисунком рыболовной блесны. Пока в кружке оставался чай, Елена пила из неё; когда чай заканчивался, туда отправлялись скрепки. На левом запястье болталась резинка. Думая, адвокат наматывала её на пальцы и отпускала.
— Начните сначала, — попросила она Анну. — Рассказывайте всё, не берегите моё время. Уточнять я в любом случае буду.
Выслушала, продолжая крутить резинку, и задала вопрос, к которому Анна не была готова:
— Вы сами уверены, что ваша фамилия Ковальчук?
На лёгкое «да» рассчитывали бы многие. Учительница узнала, сестра испугалась, ноги привели к дому — разве этого мало? Но Анна не могла выдать чужое узнавание за собственную память. Помолчав, она ответила:
— Не уверена.
Елена придвинула блокнот.
— Вот с этого и начнём. Ответь вы без колебаний «да», я бы всё равно взялась за дело, но такой ответ мне нравится больше. Нам сейчас нужна не недвижимость. Нам нужна ваша фамилия, подтверждённая документами. Без этого любой разговор о доме, сестре, убытках упрётся в один вопрос: кто просит?
— Я понимаю.
— Значит, первым делом устанавливаем личность. Вы не служили, судимостей не было, за границу не ездили. Готового образца отпечатков, с которым можно было бы вас сверить, у нас нет. Будем искать другое. Медицинские сведения, например. Позволите?
Она деловито, почти как медсестра, ощупала руки Анны от плеч до кистей и задержала пальцы на левом предплечье.
— Здесь выступ. Сами чувствуете?
Анна потрогала неровность под кожей. Та давно перестала привлекать её внимание: рука была такой с первой ночи, которую она помнила, и сравнить её было не с чем.
— Похоже на старый перелом, — сказала Елена. — Сросся неровно. Если его лечили, должен был остаться снимок. Карты хранят подолгу. Получим нынешний, разыщем прежний и посмотрим, совпадает ли место, как срослась кость, какой след остался. Это не заменит всего остального, но может дать нам очень весомое подтверждение.
Впервые собственное тело предлагало что-то, кроме вопроса. Мозоль привела её к музыке. Теперь бугорок, которого она почти не замечала, мог связать женщину без документов с той, чьё имя называла учительница.
По адвокатскому запросу нашли карту Анны Ковальчук. Толстая потрёпанная папка вместила тридцать лет записей. Среди них был перелом левой лучевой кости в нижней трети: поскользнулась на лестнице у одного из Домов культуры, наложили гипс, снимок убрали в конверт.
В поликлинике два изображения приложили к освещённому окну регистратуры. Анна сидела в коридоре и смотрела на них. Один и тот же неровный участок, одинаковый костный выступ у края, похожий на маленькую шпору. Не чьё-то впечатление от лица, не реакция сестры за забором, а след, переживший годы и оставшийся при ней, когда исчезло всё остальное.
— Ну что, Анна, здравствуйте, — негромко сказала Елена.
Та отвернулась к стене. Ей потребовалось время, чтобы снова посмотреть на адвоката. Имя не вернуло прошлое, однако перестало быть только рассказом Евгении Михайловны. Теперь у него появилась опора, которую можно было показать другим.
Затем понадобились заявления, справки, суд и ещё месяц ожидания. Свои показания дали Галина Степановна, Оксана, старая учительница. Школьная вахтёрша тоже вспомнила настройщицу, которая всегда обходила повреждённое место на второй ступени. Из разных человеческих воспоминаний и медицинских бумаг складывалось подтверждение одной личности.
Паспорт выдали в феврале. На крыльце Анна раскрыла его и прочитала: «Ковальчук Анна Павловна». Рядом стояло место рождения — тот самый родной город, улицы которого прежде узнавали только её ноги.
Фотография вышла неудачная. Коротко остриженные волосы с сединой, прямая спина, настороженное лицо. Женщина на снимке словно только что услышала тяжёлую правду и ещё не решила, что делать дальше. Анна убрала документ во внутренний карман. До самой автостанции держала на нём руку.
Жить в родном городе ей пока было негде. Поэтому в том же феврале она вернулась к Галине Степановне. На вопрос хозяйки молча достала паспорт.
Галина Степановна взяла его двумя руками, сравнила фотографию с живым лицом, перечитала имя.
— Значит, Анна. А мне ты всё Молчунья.
— Пусть так и будет. Я отзовусь.
К вечеру возле рыночной ограды снова разложили платки и покрывала. Рада увидела её и спросила:
— Вспомнила наконец?
— Мне рассказали. Теперь знаю.
— Это не одно и то же. Когда вспомнишь — твоё. А чужой рассказ можно принять за свою жизнь и так по нему ходить. Ладонь давай.
Анна протянула руку. На этот раз Рада всматривалась недолго.
— Сестра, — произнесла она, отпуская пальцы. — Ну, иди. Работай.
После восстановления документов Елена Ткаченко занялась домом. Запросила гражданское дело, на основании которого Анну признали безвестно отсутствующей. Ответ пришёл через две недели. В тот же вечер адвокат позвонила:
— Приезжайте. Это лучше обсуждать здесь.
Утренний автобус привёз Анну к кабинету над магазином. На столе Елены лежали три документа. Она разбирала их по очереди, не позволяя перескакивать к выводам.
Первым было декабрьское заявление Марины в суд. Прилагались справка участкового об отсутствии по месту жительства, сведения о заявлении на розыск и ответ: установить местонахождение не удалось. Подделок в этих бумагах адвокат не нашла.
— Значит, сестра всё-таки заявляла, что я пропала?
— Да. Через двенадцать дней.
Анна повторила число про себя. Не на следующий день, не через три — двенадцать.
— И меня искали?
— Формально — да. Ориентировки разошлись по вашей области. Больница, куда вы попали, была в соседней. Эти сведения не соединились. Такое случается без сговора, просто потому, что каждый видит свой участок работы.
Вторым документом оказалось июньское решение. Дом, участок в шесть с половиной соток и хозяйственные постройки передавались под управление сестры в связи с отсутствием Анны. Елена пояснила, что по представленным суду сведениям решение имело основания. Искать выдуманную подделку там, где её не было, она не собиралась.
— А третий лист?
Адвокат положила на него ладонь и лишь затем подвинула к Анне.
— Ради него я вас и вызвала…
