Утром она показала находку Галине Степановне. Та долго вертела стальную вилку, даже подняла её к окну, а потом сказала, что похожая штука была когда-то у клубного баяниста. Кажется, музыкальная. Клуб никуда не делся — Дом культуры всё ещё стоял на своём месте, только теперь там занимались кружки и время от времени устраивали голосование.
Молчунья пошла туда в тот же день. Два этажа, колонны, желтоватая краска поверх прежних слоёв: где она отставала, стены казались пятнистыми. Изнутри тянуло пыльным деревом и мастикой, которой натирали пол.
Директор Оксана встретила посетительницу в садовых резиновых сабо. Она ходила в них по зданию круглый год, оставляя туфли для приезда начальства.
— Что искали?
— Пианино. У вас есть?
— Есть-то есть, только негодное.
Молчунья попросила позволения посмотреть. Оксана задержала взгляд на чужой куртке, разбитых башмаках, руках и согласилась с условием: сама будет рядом.
Холодный зал уходил рядами бордовых дерматиновых кресел к сцене. За кулисой под старым праздничным баннером пряталось тёмное пианино. На углах облез лак, по корпусу шли царапины. Молчунья сняла покрытие, старательно сложила вчетверо и положила на пол сцены, будто даже ненужная тряпка заслуживала определённого места.
Под крышкой показались клавиши, потемневшие по краям. У одной был скол. От этого вида вдруг ослабели колени; женщина не понимала, отчего так трудно стоять перед обыкновенным инструментом.
Оксана объясняла от двери: три клавиши молчат, остальные гудят невыносимо. Приглашённый из областного центра настройщик велел либо вывозить пианино в мастерскую, либо выбрасывать. Но перевозка означала машину, грузчиков, деньги — всё то, чего у Дома культуры не находилось.
Молчунья почти не слушала. Сев на банкетку, она положила руки на клавиатуру. Большие пальцы нашли белые клавиши; запястья устроились на своей высоте, кисти округлились, локти отодвинулись от тела. Она ещё ничего не сыграла, но уже сидела так, как усаживают ученицу после долгих поправок. Сейчас поправлять её было некому.
Она нажала клавишу и тут же отдёрнула руку. Расщеплённый дребезжащий звук был почти болью.
— Вот и послушали, — сказала Оксана.
— Здесь струны хора разошлись.
Произнесённое удивило саму Молчунью. Она медленно повторила слово, словно проверяла, действительно ли знает, о чём говорит:
— Хор. У этой ноты три струны. Им положено звучать вместе, а сейчас каждая сама по себе. Отсюда дребезг.
— Так вы понимаете в этом?
— Не знаю, понимаю ли.
Однако подошла сбоку и без поисков взялась за нужное место верхней крышки. Под нею открылись колки, струны, чугун и войлочные молоточки. Запах старого дерева с пылью оказался настолько знакомым, что на мгновение стало трудно дышать.
— Нужен ключ для настройки. С квадратным гнездом.
— Ничего такого у нас нет.
— А в кладовой посмотреть?
Ржавый ключ с деревянной рукоятью нашёлся среди хлама в коробке от ёлочных игрушек. Пальцы сомкнулись на нём правильно, большой лёг вдоль ручки. Молчунья вынула свою странную вилку, ударила о колено и прижала к деревянной части инструмента. Чистый тон разошёлся по холодному залу.
Оксана замолчала. Посетительница надела ключ на колок, нажала клавишу и прислушалась. Первого поворота почти нельзя было заметить. Второго тоже. Но звук менялся: раздражающее биение слабело, уходило, пока две струны не слились.
Женщина положила руки на колени. По щекам бежали слёзы, которых она словно не чувствовала.
За последние месяцы она привыкла, что любое дело делается ради самого простого: хлеба, ночлега, платы за уборку. Здесь же невыносимо было оставить неверный звук неверным. Никакого имени этот звук ей не подсказал, никакого лица не вернул. Однако различие между тем, что было, и тем, что стало после поворота ключа, она слышала без чужой помощи. Ей не надо было спрашивать разрешения считать это правильным. Такая уверенность ещё не означала, что она узнала себя, но впервые ей было на что опереться в самой себе.
— Да кто же вы такая? — выдохнула Оксана.
— Если бы я знала. Я вам правду говорю: не знаю.
Работа затянулась до темноты. Директор сперва принесла чай, затем сходила домой за бутербродами, отменила вечернюю репетицию и осталась в третьем ряду. Молчунья никуда не торопилась. Подолгу держала ладонь на раме, вслушиваясь, потом снова бралась за ключ.
Разобралась и с тремя немыми клавишами. У двух отошли шпильки; у третьей раскрошился войлок на молоточке. Из костюмерной принесли старую шляпную ленту, и полоску от неё она приспособила вместо испорченного материала.
— Пока так. Потом надо поставить как следует, — предупредила она.
Оксана уже незаметно перешла на «ты» и просила только сыграть. В десятом часу вечера Молчунья закрыла верх, вытерла руки о куртку и села к клавишам.
Пьеса была несложная, примерно для третьего класса. Она ошибалась, возвращалась к началу фразы, пробовала ещё раз. Зато пианино звучало ровно и живо, и музыка в пустом зале приобрела такую плотность, словно между сценой и креслами больше не оставалось холода. На середине пальцы остановились окончательно.
— Дальше у меня пусто.
Оксана провела рукавом по носу.
— Завтра опять приходи. Ещё три инструмента по филиалам стоят, один другого хуже. И в музыкальной школе беда. Позвоню им.
— Оформить меня не получится. Бумаг нет.
— Найду, как заплатить из кружковых. Проведём пока как уборку.
Под редким дождём у остановки горел один фонарь. Молчунья стояла в его свете, обхватив в кармане камертон. Теперь у неё была мысль, от которой нельзя было отмахнуться: такие движения не возникают сами. Её учили. Значит, когда-то существовало место занятий, рядом находился учитель и этот учитель называл её по имени.
Вернувшись, она разбудила Галину Степановну.
— Я хочу найти, кем была.
Та села, нащупала очки и тяжело вздохнула:
— Ты всё-таки подумай, девочка.
— О чём?
— Почему за тобой никто сюда не пришёл. Может, некому. А может, кому-то спокойнее, пока тебя нет.
Другой зацепки, кроме камертона, у них не было. Поэтому над ним и собрались втроём под настольной лампой: обе женщины и сосед Виктор Михайлович. Ему шёл восемьдесят второй год; за плечами осталась работа слесарем на льнозаводе, а дома — лупа и привычка уважать клеймо на хорошем инструменте.
Он объяснил, что знаки выбиты, а не нацарапаны, и прочитал: «НД», точка, четырнадцать. Галина Степановна предположила инициалы. Сосед добавил номер рабочего места: у них тоже метили личный инструмент, которым пользовались на казённой работе.
Сбоку обнаружилось ещё одно мелкое клеймо. Виктор Михайлович узнал фортепианную фабрику. Её инструменты когда-то расходились повсюду, а само предприятие закрылось ещё в девяностые.
— Значит, я работала там? — спросила Молчунья.
— Не обязательно. И буквы могут быть не твои. Хорошую вещь мастер ученику передаёт или дарит, когда уходит. Такой камертон и через сто лет не изменит звук.
Найти обладателя двух букв сосед не обещал. Фабрики давно не было, работников разбросало. Он предложил спрашивать в музыкальных школах: настройщики больше ездят по учреждениям, чем по частным квартирам. Во всём их районе дома пианино имелось едва ли у двух семей.
Оксана выдала Молчунье письмо на бланке с печатью: предъявитель помогает учреждению ремонтировать музыкальные инструменты. Документ сам по себе никаких прав не давал. Но его разворачивали, читали, и после этого разговаривали уже внимательнее.
Осень прошла в автобусах между посёлками и деревнями. В школах она расспрашивала о мастере, приезжавшем до её исчезновения. Женщину помнили — невысокую, немолодую, с большой клетчатой сумкой на колёсиках. Помнили, как долго она работала и не любила посторонних в зале. С именем было хуже.
Подпись оставалась в акте, акт уходил бухгалтеру, затем в район, потом в архив. В одной сельской школе завуч неуверенно назвала Татьяну Ивановну. Молчунья полчаса просидела в коридоре, примеряя услышанное. Чужое имя ничего не сдвинуло внутри.
А директор той же школы, перебирая папки, посоветовала ехать в музыкальную школу города, откуда к ним и приезжала настройщица. Город оказался в соседней области, за триста с лишним километров. Предстояли два отрезка автобусом, а дальше — как получится, на попутной машине. Но теперь имелось место, где о ней могли знать больше.
На сборы хватило дня. Галина Степановна дала две тысячи, спрятанные в подкладку, банку тушёнки и связанные ею носки. На автостанции хозяйка держалась деловито, пока не пришло время прощаться.
— Назад-то приезжай. Ты мне уже, знаешь, как…
Закончить она не смогла. Махнула рукой и быстро ушла, не оглянувшись. Молчунья осталась с вещами и недоговорённой фразой, в которой было больше, чем в любом придуманном для неё имени.
Музыкальная школа занимала бывший купеческий дом на углу. Через двойные окна нижнего этажа пробивалась гамма. Кто-то упрямо начинал заново и всякий раз ошибался на том же месте.
Молчунья стояла через дорогу минут двадцать. Перед нею не было ни охраны, ни другой преграды, но перейти улицу она не могла. Бледная зелень стен, вмятина на водосточной трубе, три ступени с обитыми краями — всё отзывалось знакомой болью. Не появлялись картины прошлого. Просто тело встречало что-то своё и не могло сообщить голове, что именно.
Наконец она перешла. На второй ступеньке нога сама обошла скол, прежде чем женщина успела его как следует рассмотреть. Внизу вязала вахтёрша. Молчунья сглотнула и спросила про настройщика, который когда-то здесь работал.
— К Евгении Михайловне поднимитесь. Второй этаж, последний кабинет. Там рояль.
Евгении Михайловне было восемьдесят шесть. Сорок девять лет она преподавала в этой школе фортепиано. Теперь приходила дважды в неделю к трём оставшимся ученикам — их не передавали другим педагогам из уважения к ней. На подоконнике хранилась жестяная коробка грушевых леденцов. Учительница угощала из неё всех: детей, родителей, проверяющих и сантехников.
Когда в дверях появилась Молчунья, коробка как раз была протянута девочке лет девяти. Евгения Михайловна подняла глаза, и леденцы посыпались на паркет. Девочка бросилась их собирать. Учительница же встала, сжимая спинку стула обеими руками, и долго не могла произнести ни слова.
— Анечка…
Чужая куртка мешковато висела на женщине у порога. Та посмотрела на Евгению Михайловну, как смотрела теперь на всякого, кто мог знать о ней больше неё самой.
— Наверное, это я. Простите, я ничего не помню.
Учительница медленно опустилась обратно.
— Девочка моя. Нам ведь сказали… Ещё в марте. Что тебя уже похоронили…
