Почти за год до этой встречи её доставили ночью в районную больницу. Шёл ноябрь. Водитель грузовика увидел на трассе одинокую фигуру примерно в двадцати километрах от города: женщина брела возле кювета в одном сапоге и не откликалась, когда её звали.
Довёз до приёмного отделения, оставил фамилию, телефон и уехал. Позже по записанному номеру так и не смогли с ним связаться. А врачи тем временем занимались переохлаждением, ушибами и глубокой рваной раной на затылке, похожей на след удара о камень.
Ни сумки, ни документов при ней не оказалось. Из карманов вынули расчёску, завёрнутый в бумагу сахар и странную тяжёлую вилку — всего с двумя зубцами. Металлическую вещицу, напоминавшую маленькую рогатину, описали как предмет неизвестного назначения и убрали в пакет вместе с остальным.
В больнице она провела одиннадцать дней. Невролог, задумавшись над бланком, выводил на полях спирали. В выписке появились «ретроградная амнезия» и рекомендация наблюдаться по месту жительства. Место жительства предполагалось так же уверенно, как имя, возраст и прошлое. Между тем ничего этого женщина назвать не могла.
Дважды приходил участковый с ориентировками. Он спрашивал фамилию, пробовал выяснить хотя бы имя, показывал сведения о пропавших. Женщина не уклонялась от ответов — отвечать было нечем. Даже слово «забыла» казалось неточным: оно обещало, что где-то существовало нечто, к чему можно вернуться. Внутри же не оставалось ни одной зацепки. Она не знала даже, сколько ей лет.
От неё не требовали ничего трудного: только то, что другие сообщали, не задумываясь. Именно поэтому каждый вопрос делал пустоту ощутимее. Возраст можно было приблизительно угадать по лицу, имя — выбрать, как выбирают чужое платье. Но это не приближало к ответу. Она не пыталась спрятать от участкового неприятное прошлое. Ей нечего было скрывать, и объяснить это оказалось почти так же трудно, как назвать фамилию. Мужчина ждал сведений, она ждала, что хоть одно знакомое слово отзовётся внутри. Не отзывалось ничего.
Проверка по областным сведениям совпадений не дала. Никто из объявленных здесь в розыск на неё не походил. За этим отсутствием совпадений стояла живая женщина, но ни одна бумага пока не связывала её с определённым человеком. Врачи могли описать травмы, участковый — записать ответы. Там, где следовало указать имя, по-прежнему оставалось пустое место.
В декабре держать её в отделении уже не могли. В социальной службе сочувственно выслушали, но объяснили: для пособия, учёта, места в учреждении требуется установить личность. Следовало обратиться в полицию, потом в суд. Там тоже понадобились бы бумаги. Получался круг, в котором каждый следующий шаг требовал того, чего не было для первого.
К концу декабря она осталась на улице в куртке, отданной из больничного запаса. Направление лежало при ней, но согреть или накормить не могло. Рядом с ним в пакете по-прежнему находилась двухзубая металлическая вещь.
Зимовать разрешил сторож котельной при закрывшемся льнозаводе. За ночлег она убирала дежурку; сторожу нравилось, что постоялица не пьёт. Весной котельную окончательно закрыли, его сократили, и пристанище исчезло. На лето нашёлся заброшенный садовый домик за переездом. Там она дотянула до августа, когда в её жизни появилась Галина Степановна.
Семьдесят четыре года не мешали той торговать рассадой, семенами и солёными огурцами. Однажды возле мусорных баков она заметила сидевшую на корточках женщину. Та складывала из выброшенной газеты кулёк — ровный, крепкий, будто каждое движение заранее отмерили.
— Для чего мастеришь?
— Сама не знаю. Пальцы делают.
Галина Степановна повертела бумажную упаковку. Её собственные кульки вечно расходились по шву, а этот держался безукоризненно.
— Пойдём со мной. Кухня летняя пустует. Одно скажу наперёд: козу держу. С ней поладить трудно.
Коза Звёздочка и правда отличалась нравом. Уже немолодая, после двух окотов она продолжала давать молоко третий год и терпеть не могла, когда заходили сзади. Незнакомка обошла её спереди, посмотрела в глаза и почесала за рогом. Коза позволила.
— Стало быть, уживётесь, — решила хозяйка.
В брусовой кухне были печка с плитой и клетчатая занавеска. Галина Степановна протопила, закрыла вьюшку, и накопленное тепло продержалось до утра. Под двумя одеялами на раскладушке женщина впервые за долгое время проспала ночь, не вздрагивая от холода.
Без имени, однако, было неудобно даже под одной крышей. Хозяйка попробовала звать её Надей, потом Олей, но оба имени остались чужими. А на рынке за немногословие прозвали Молчуньей. Это прозвище и пристало.
Дни понемногу наполнились понятными делами. Она помогала Галине Степановне, за наличные убирала подъезды двух домов, сворачивала газеты. Иногда пальцы принимались выбивать по столу короткую последовательность, всегда одинаковую. Стоило заметить это движение — она останавливала руку. Через минуту уже не думала о нём.
Так наступил сентябрь. И возле её ящика остановилась Рада.
Цыганку знали на рынке: раза три за год она приезжала с платками, скатертями, покрывалами. Располагалась отдельно, у ограды, торговалась резко, увлечённо, словно состязалась с каждым покупателем. Соседки её не очень жаловали, но товар брали.
Теперь Рада присела рядом с Молчуньей и вновь развернула её ладонь.
— У кого дойка, кожа здесь грубеет, внизу. Мешки таскаешь — след поперёк ладони. А твой узенький, сбоку. Годами на что-то твёрдое и тонкое нажимала.
— Не могу вспомнить.
— В голове пусто, зато пальцам ведомо. Сорок лет руки разглядываю. Ты не всегда полы мыла. Недавно за них взялась.
Молчунья сказала, что в больнице предположили как раз работу уборщицей. Рада отмахнулась:
— Пусть на спину твою посмотрят. Сидишь ведь ровно, не замечая. Так с детства приучают, потом уже не переделаешь. Не нищета тебя вырастила. Тебя до неё довели. Сама оказалась на дне или кто-то туда столкнул — разница большая.
Ответа не последовало. Рада встала, подхватила сумку и перед уходом ещё раз посмотрела на женщину:
— Можешь не верить. Только запомни: начнёшь вспоминать — страшно станет. И вот тогда не вздумай убежать. Другие бегут, а ты останься.
Маки ещё мелькали между серыми куртками, когда Молчунья опять посмотрела на мозоль. До вечера она возвращалась к ней взглядом. Ночью поднялась с раскладушки, включила свет и достала снизу больничный пакет.
Она впервые развернула кальку, в которую убрали «вилку». Воронёная сталь, две ветви, ножка с плоским основанием. Маленькая гравировка почти стёрлась, но различить её ещё было можно: две буквы, точка и число.
Что с этим делают? Ответа не появилось. Зато рука сама несильно ударила металлическую вещицу о край стола и приложила основанием к дереву. Длинный ровный гул заполнил кухню; на полке отозвалась посуда.
Молчунья выронила предмет и опустилась на пол. Никакого воспоминания не было. Не возникло ни комнаты, ни лица человека, который мог подарить ей эту вещь. Только всё внутри вздрогнуло, словно она во сне оступилась в пустоту.
Подняв камертон, она вытерла его подолом и крепко зажала в руке.
— Хорошо, — сказала пустой кухне. — Хорошо…
