Районный суд располагался в старом двухэтажном здании у площади, выкрашенном в жёлтый цвет. Судебное заседание назначили на середину декабря. Судья была молодая женщина, лет тридцати пяти, с короткой стрижкой и серёжками в виде маленьких серебряных колосков, которые покачивались, когда она поворачивала голову.
Надежда Викторовна потом шепнула Олесе, что эта судья у неё когда-то практику проходила и что толковее её в районе никого нет. Олег пришёл с юристом из города, молодым мужчиной в узком пиджаке. Максим пришёл с Надеждой Викторовной, которая согласилась представлять его интересы и которую в суде все сотрудники, от секретаря до пристава, называли по имени-отчеству и чуть наклоняли голову, здороваясь.
Олеся сидела на скамье в зале, рядом с ней — Евдокия Петровна, в том же тёмном пальто и белом платке. Галина пришла последней, одна. Села отдельно, у окна.
Юрист Олега зачитал иск. Долго и витиевато — про подмену, про журнал родов, про то, что Максим Коваленко не является биологическим сыном наследодателя и, следовательно, не имеет права на наследство. Судья выслушала и спросила:
— Истец, на каком основании вы оспариваете запись об отцовстве вашего покойного брата?
— Он мне не родня! — не выдержал Олег. — Он чужой! Он знахаркин внук!
Судья повернула голову, колоски на серёжках качнулись.
— Я спрашиваю не об этом. Я спрашиваю, какое у вас право оспаривать запись в свидетельстве о рождении, где отцом записан ваш брат?
Юрист что-то забормотал про законный интерес. Надежда Викторовна поднялась.
— Уважаемый суд, позвольте, истец не относится к кругу лиц, которые вправе оспаривать отцовство. Сам наследодатель знал о том, что ребёнок ему неродной, и сознательно записал его своим сыном. Это подтверждается материалами самого истца, которые он представил в суд. Значит, запись не мог оспорить даже он сам, и после его смерти никто этого сделать за него не может. Ответчик является законным наследником первой очереди. Истец является наследником второй очереди и при живой супруге наследодателя в любом случае к наследству не призывается.
Судья кивнула и повернулась к окну.
— Третье лицо. Коваленко Галина. Ваша позиция?
Галина встала. Олег впился в неё глазами.
— Я поддерживаю… — начала она, и голос у неё сорвался.
Она сглотнула.
— Я не поддерживаю иск. Максим Коваленко — мой сын. Я его вырастила. Никаких требований о своём материнстве я заявлять не буду. Ни сейчас, ни потом. И прошу занести в протокол, что свою долю в хозяйстве и в доме я ещё прошлой весной подарила сыну. Договор у нотариуса.
Олег вскочил.
— Галина, ты с ума сошла! Он же чужой! Он же не Коваленко по крови!
Судья посмотрела на него спокойно.
— Истец, вы повторяете довод, на который вам уже ответили. Кровное родство здесь значения не имеет. Садитесь, пожалуйста.
Олег сел. Юрист что-то быстро зашептал ему на ухо. Иск оставили без удовлетворения. Судья объясняла долго, но так понятно, что Олеся запомнила каждое слово: истец не имеет права требовать того, что требует, и довод о крови в этом деле закон не принимает.
А в коридоре у лестницы Олеся подошла к Олегу.
— Олег, — сказала она громко, так что обернулись и пристав, и секретарь, и две женщины с какими-то бумагами. — Вот ваши деньги, которые вы возили умирающей акушерке, чтобы она подписала бумагу против вашего племянника. Она не взяла. Галина мне их вернула. Пересчитайте при свидетелях.
И протянула ему конверт с пачкой в банковской ленточке. Олег стоял красный, с перекошенным лицом. Потом выхватил конверт и почти бегом спустился по лестнице.
А через месяц в районной больнице уволили архивистку, которая за деньги сняла копию журнала родов. Надежда Викторовна объяснила, что медицинские сведения о людях без их согласия выдавать посторонним нельзя, тем более за плату, и что Максим имел полное право написать об этом заявление. Максим написал.
— Не из мести, — сказал он. — Чтобы больше никто так не делал.
Зима в тот год пришла рано и была снежная, что в этих местах случается нечасто. Максим жил у Ткаченко. Галина звала их обоих к себе в большой дом, где пустовала комната с грамотами Ивана и фотографией на чеке. Звала несколько раз, приходила сама, приносила пироги с тыквой, сидела на краешке табуретки в маминой кухне и неловко расспрашивала Олесю про самочувствие.
Олеся отвечала вежливо и оставалась у мамы.
— Я тогда сказала, что не вернусь, — объяснила она Максиму. — Я своё слово тоже держу, не из обиды. Мне просто нужно, чтобы наш дом начался не с того, что меня из него выгнали.
Максим подумал и сказал:
— Тогда давай свой начнём.
За полевым станом, на краю хозяйства, стоял старый дом бригадира, пустовавший лет пятнадцать. Кирпичный, крепкий, с провалившейся верандой и заросшим садом. Максим был теперь главой хозяйства — по документам и на деле. Ещё в декабре, сразу после суда, он собрал работников и объявил, что Олег больше не управляющий.
Мужики, которые при Олеге годами не получали вовремя зарплату, пожали Максиму руку. А главный бухгалтер, пожилая Людмила Аркадьевна, на следующий день положила ему на стол папку с документами, из которой стало ясно, куда уходили деньги хозяйства последние два года. На Олегову стройку в городе.
Максим долго сидел над этой папкой. Потом позвонил Надежде Викторовне. Олегу пришлось вернуть в хозяйство то, что он вывел. Он продал внедорожник и участок под городом. Жена его, Инна, осталась в посёлке, в их доме. А сам Олег уехал в областной центр, к какому-то приятелю, работать прорабом.
Говорили, что перед отъездом он заходил к Галине. Галина не вышла…
