А Олеся плела. Началось всё с Евдокии Петровны. В декабре, в самые короткие дни, Олеся стала ходить к ней за мост по утрам. Максим отвозил на машине и забирал к обеду. Евдокия Петровна сажала её в хате у тёплой печки, давала в руки размоченный чекан и учила плести тот самый узор зыбки — волну с ромбиками.
— Это Машин узор, — говорила она. — Она сама придумала, девчонка ещё. Мы с ней вечерами сидели и плели на продажу. А она заскучала и говорит: «Мама, давай я волну пущу, будто протока весной разлилась. А ромбики — как рыбки в ней». Я смеялась, а вышло красиво. Я его больше никому не показывала. Вот тебе показываю. Тебе можно.
Узор оказался хитрый. Олеся две недели распускала и переплетала заново, пока пальцы не запомнили, где прядь уходит вниз, а где взлетает. Но однажды вечером дома она сплела хлебницу, и волна пошла сама, ровная, живая, и ромбики легли в ней, как рыбки.
Роман сфотографировал хлебницу на подоконнике против зимнего солнца и выложил фотографию на сайте объявлений с Олесиного телефона. Олеся подписала коротко: «Местный чекан. Старинный узор. Ручная работа».
Через три дня позвонила женщина из областного центра. Представилась научным сотрудником краеведческого музея. Рассказала, что они готовят к весне выставку местных народных промыслов и ищут мастеров, которые плетут по-старому. Спросила, не видела ли Олеся где-нибудь старинных зыбок из чекана.
— У меня есть зыбка, — сказала Олеся. — Но её я вам не отдам. Её для моего сына сплели.
— А сплести такую же сможете? Мы бы заказали для экспозиции и попросили мастер-класс провести, если согласитесь.
Олеся посмотрела на свой живот. Восьмой месяц.
— После родов, — сказала она. — Весной смогу.
А через неделю позвонил Михаил Васильевич, смущённый, как в тот раз.
— Олеся, я тут у своих спросил. Там у вас, говорят, всё выяснилось. Ты уж прости меня, дурака старого, что тогда струсил. Мне звонивший этот тоже, говорят, уже никому не звонит. Ты мне скажи, есть у тебя товар? У меня гостиница в курортном городе спрашивает, этническая. Им надо в номера: корзины, коврики, светильники плетёные. Много, на сорок номеров.
Олеся сидела на лавке у летней кухни и считала в уме. Сорок номеров. В каждый корзину, коврик и абажур. Одна она такое не сплетёт и за год.
— Михаил Васильевич, я за чекан вам ещё должна.
— Товаром отдашь, как договаривались.
— Дайте мне два дня.
Два дня Олеся ходила по посёлку. Первой пришла тётя Оля. Сказала, что руки у неё ещё крепкие, что в молодости она с Олесиной бабушкой вместе чекан у протоки резала и косички плела на базар.
Потом пришла Ирина Кравченко, соседка Коваленко, та самая, что не ответила Олесе у колонки. Постояла у калитки, покраснела и спросила, не нужна ли помощь, потому что зимой в посёлке работы нет, а у неё двое детей и муж на вахте. И она умеет шить, значит, и иголкой чекан сшивать научится.
— Приходи, — сказала Олеся, — в субботу.
А ещё через день у калитки остановилась Натальина свекровь. Та, что говорила про голову не в ту сторону. Долго мялась.
— Олеся, я слыхала, ты женщин набираешь. У меня пенсия, сама знаешь какая. Я бы пошла.
Олеся смотрела на неё и вспоминала рынок, клеёнку с корзинами и громкий голос для соседок.
— Приходите, — сказала она, — только у меня правило: кто в мастерской работает, тот про людей за спиной не говорит. Ни про кого.
Натальина свекровь опустила глаза.
— Поняла, — сказала она. — Заслужила.
Мастерскую устроили в маминой летней кухне. Максим привёз с полевого стана старые столы, подключил там второй обогреватель. Женщины приходили по утрам, после того как отправляли детей в школу, и сидели до обеда. Тётя Оля резала и готовила пряди.
Ирина сшивала косички в спирали для ковриков. Натальина свекровь, оказалось, лучше всех гнула каркасы для абажуров из лозы. А Олеся плела то, что никто, кроме неё, не мог, — узор с волной.
Михаил Васильевич заплатил предоплату. Первую настоящую большую сумму, какую Олеся держала в руках. Она разделила её честно на всех, а свою часть положила в жестяную коробку из-под чая.
Потом подумала и достала оттуда пятьсот. Отдала Роману на велосипед. Роды начались в ночь на двадцатое января. Снег шёл третьи сутки. Дороги занесло. Олеся проснулась в два часа ночи от того, что под ней мокро, и сначала даже не испугалась, а удивилась.
Разбудила Максима. Максим вскочил, стукнулся головой о полку, схватил телефон. В скорой сказали, что машина застряла на трассе у города и будет не раньше чем через два часа.
— Сами повезём, — сказал Максим.
Мама собирала сумку. Роман откапывал машину лопатой при свете фонаря. А когда Максим вывел машину за калитку, фары выхватили из снежной темноты маленькую фигуру в тёмном пальто и белом платке, стоявшую у забора. Евдокия Петровна…
