— Как вы здесь? — выдохнула Олеся, которую Максим вёл под руку. — Сейчас же ночь, три километра, по снегу.
— На воде видела, — сказала Евдокия Петровна, открывая заднюю дверцу. — Садись, я с тобой поеду, не спорь.
Ехали медленно. Машина ползла по заметённой трассе, дворники не справлялись, и Максим сидел, пригнувшись к рулю, и молчал. Олеся на заднем сиденье держалась за руку Евдокии Петровны и, когда накатывало, сжимала эти сухие пальцы изо всех сил.
А Евдокия Петровна что-то тихо шептала. Не молитву. Какие-то старые слова, ровные, как плеск воды. И от этих слов становилось легче дышать.
У районной больницы, у того самого крыльца, их встречала Галина. В накинутом на плечи пуховике, без шапки, со снегом в волосах. Максим позвонил ей из машины.
— Где мне быть? — спросила она у Олеси.
— Здесь, — ответила Олеся. — Будьте здесь с ней.
И кивнула на Евдокию Петровну. Две женщины сидели в том самом коридоре. Двадцать шесть лет спустя. Рядом, на одной скамье. Галина держала Евдокию Петровну за руку, а Евдокия Петровна не отнимала.
Максим ходил из конца в конец. Мама Олеси приехала на такси через час. Мальчик родился в семь утра, когда за окном начало светать и снег наконец перестал. Здоровый, горластый.
Максиму вынесли его показать в голубом одеяле, с биркой на ручке. Максим долго смотрел на эту бирку, потом на сына, потом повернулся к матерям.
— Иваном назовём, — сказал он. — Иваном Максимовичем.
Галина заплакала. Евдокия Петровна перекрестила младенца и сказала:
— Хорошее имя. Крепкое.
Никакого анализа никто не делал. Максим, когда Надежда Викторовна однажды со смешком спросила его об этом, только пожал плечами.
— Зачем? Я своего сына и так знаю.
Вера Антоновна умерла в конце февраля. Максим ездил к ней за неделю до этого, возил фотографию Вани в зыбке. Алла потом рассказывала, что мама держала эту фотографию в руках до самого конца.
Хоронили её в областном центре. Евдокия Петровна поехала на похороны. Галина не поехала. Сказала, что не может, но передала через Максима венок.
Весной, в мае, в посёлке доделывали дом бригадира. Максим с мужиками с хозяйства перекрыл крышу, поставил новую веранду. Олеся сама выбрала обои.
В самой светлой комнате у окна, выходящего на чеки, Максим вбил в потолочную балку крепкий кованый крюк и повесил на него зыбку с волной и ромбиками. Ваня спал в ней днём, и, когда ветер с плавней задувал в открытое окно, зыбка тихонько покачивалась сама.
В краеведческом музее в областном центре, на выставке местных промыслов, стояла новая зыбка из чекана, сплетённая Олесей за апрель. Под ней висела табличка: «Мастер Олеся Коваленко. Узор „Разлив протоки“. Автор узора Мария Савчук». Олеся настояла, чтобы было именно так.
А на Троицу, в воскресенье, Галина и Евдокия Петровна пошли на кладбище вместе. На голубом кресте в дальнем углу у ограды теперь было две таблички: старая, где Маша, и новая, медная, которую Галина заказала в районе.
«Степан». Так она хотела назвать своего первого сына, если родится мальчик. Двадцать шесть лет назад. Никому тогда не сказала, берегла. А Ваня выбрал имя Максим в честь отца.
Они положили на насыпь полевые цветы, васильки и ромашки, которые Олеся с Максимом набрали утром у чеков. Сели на лавочку.
— Он у тебя, наверное, беленький был бы, — сказала Евдокия Петровна. — В Ваню.
— В Ваню, — согласилась Галина. — А Максимка у меня тёмный. Машин. Я всю жизнь думала — в кого. Все говорили — в мою бабку.
Они помолчали. Олеся стояла у акации с Ваней на руках. Максим рядом. Акация цвела. Белые гроздья свешивались над дорожкой, и пахло так, что кружилась голова.
— Пойдём, — шепнул Максим. — Пусть посидят.
Они пошли по дорожке к выходу. Ваня проснулся, завертел головой, уставился серыми глазами на белые цветы над собой. А на лавочке у голубого креста остались сидеть две женщины.
Одна в белом платке, другая без. Одна потеряла дочь и нашла внука. Другая потеряла сына и не отдала его.
И обе, если подумать, растили одного и того же мальчика. Одна — двадцать шесть лет в доме, другая — двадцать шесть лет в сердце, сама того не зная.
