Утром он поехал к Евдокии Петровне. Олеся поехала с ним. Евдокия Петровна стояла во дворе у верёвки и снимала пучки сухого тысячелистника.
Увидела машину, увидела, кто выходит, и уронила пучок на землю. Максим подошёл к ней. Остановился в двух шагах. Он был выше её на две головы, большой, широкоплечий, в рабочей куртке, и стоял перед маленькой женщиной в белом платке, как мальчик, которого вызвали к доске.
— Вы моя бабушка, — сказал он. Не спросил.
Евдокия Петровна смотрела на него снизу вверх, и губы у неё дрожали.
— Машины у тебя глаза, — сказала она. — Серые. Я на свадьбе сразу увидела. Я и раньше видела, когда ты мальцом по посёлку бегал. Каждый раз сердце заходилось. А не знала. Думала, это мне горе глаза застит. А ты — вот он.
Она подняла руку и тронула его щёку шершавыми пальцами, пахнущими травой. Максим наклонился и обнял её. Долго так стояли. Рыжая собака подошла и легла у их ног.
Потом в хате, за столом, покрытым клеёнкой в синий горошек, Евдокия Петровна налила им чаю с чабрецом и показала фотографию, единственную. Маша в выпускном платье, в белых гольфах, с огромным бантом, смеётся, щурится от солнца. Максим долго смотрел.
— Кто мой отец? — спросил он.
— Не знаю, — просто ответила Евдокия Петровна. — Маша не говорила. Сказала только, что хороший. Что уехал и не знает. Может, и правда хороший. Мне на воде его ни разу не показало. Значит, не надо.
А Олег тем временем действовал. Про то, что Максим ездил в областной центр, Олегу сообщили в тот же день. Алла не сдержалась и позвонила ему. Сказала, что деньги его увезла какая-то беременная девушка, а мать от бумаги отказалась окончательно. Олег понял, что медлить больше нельзя.
Вечером он приехал к Галине с бумагами, с копией журнала родов из больничного архива, которую ему за деньги сделала знакомая архивистка. В журнале в ту ночь значились двое новорождённых, один умерший, а записи о времени рождения и смерти не сходились с данными на бирках. Он выложил это на кухонный стол перед Галиной и рассказал по-своему.
Максим потом узнал, что именно он ей рассказал: что Иван украл чужого ребёнка у знахарки, что всю жизнь Галина растила знахаркиного подкидыша — так он сказал, — что знахарка теперь пришла за своим, что эта беременная девка с ней заодно, что они сговорились, чтобы через Максима и через ребёнка всё хозяйство к рукам прибрать, что Галина должна немедленно защитить себя, подать в суд, отказаться от материнства, потому что иначе всё уйдёт в чужой род, к Савчук, в хату на плавнях.
Галина выслушала, потом, как рассказывали, закричала так, что прибежала соседка Ирина Кравченко, а через неделю в районный суд поступило исковое заявление об исключении Максима из числа наследников. Истец — Коваленко Олег, ответчик — Коваленко Максим.
Третьим лицом значилась Коваленко Галина, которая пока ничего не подписала и открыто своей позиции не выразила. Максим получил повестку по почте. Галина не пускала его домой, не отвечала на звонки.
Когда он приехал и стоял у ворот, она вышла на крыльцо, посмотрела на него, как на пустое место, и ушла обратно в дом. А в окне Максим видел Олега. Той ночью Максим впервые ночевал у Ткаченко, на раскладушке в Олесиной комнате рядом с зыбкой.
Олеся слышала, как он не спит, протянула руку в темноте, нашла его ладонь.
— Она тебя растила двадцать шесть лет, — прошептала Олеся. — Такое за неделю не отменяется. Ей надо время.
— У неё Олег сидит на кухне каждый вечер, — ответил Максим. — Он ей время не даст.
Письмо Веры Антоновны лежало у Максима в бардачке машины уже десятый день, запечатанное. На конверте было написано крупными неровными буквами: «Галине Коваленко. В руки».
— Отдай ей, — говорила Олеся.
— Как? Она меня не пускает. Она его порвёт, не читая. Или Олег перехватит.
Олеся думала два дня, потом сказала:
— Дай мне.
— Олеся, она тебя ненавидит больше, чем меня.
— Вот поэтому и дай. От меня она не ждёт.
В четверг Олеся дождалась, когда Олег уедет в город. Сторож с полевого стана видел, как внедорожник свернул на трассу. Пошла через весь посёлок, опять тем же путём, мимо школы, мимо церкви, мимо магазина, по мосту. Только теперь был уже ноябрь, и дул ветер с лимана, сырой, пронизывающий, и живот уже был большой.
Седьмой месяц, и идти было тяжело. На полдороге Олеся останавливалась и отдыхала у чужих заборов. Где-то залаяла собака, кто-то выглянул из окна. Олеся поздоровалась, ей кивнули. Первый раз за два месяца кто-то кивнул. У ворот Коваленко она постучала.
Галина открыла калитку, увидела, кто стоит, и лицо у неё дёрнулось.
— Ты? Ты ещё смеешь сюда?
— Смею, — сказала Олеся. — Я вам письмо принесла. От акушерки, которая у вас роды принимала. От Веры Антоновны Романенко. Она умирает. Она вам одной хотела всё рассказать, своими словами, а приехать не может.
Галина смотрела на конверт.
— Олег мне всё рассказал. Мне не надо ваших писем. Сговорились, да? Ты и эта ведьма с плавней. Веру подкупили.
— Олег ей деньги возил, чтобы она бумагу подписала, — сказала Олеся. — Вот эти деньги.
Она достала из сумки второй конверт, толстый, с пачкой в банковской ленточке.
— Хотите, посчитайте. Она не взяла. Я их везу, чтобы отдать ему при людях. А письмо вам. Там не только про Максима, там про вашего сына, вашего родного, где он лежит.
Галина побелела.
— Что?
— Он лежит на кладбище в нашем посёлке. Двадцать шесть лет. Под чужой фамилией. В одной могиле с Машей Савчук. А Евдокия Петровна каждое воскресенье туда ходит и носит цветы. Ему. Она много лет думала, что он её внук.
Галина схватилась рукой за столб калитки. Олеся положила оба конверта на лавку у забора и отступила.
— Я пойду, — сказала она. — Письмо ваше. Деньги Олега. Отдайте ему сами, если захотите.
И пошла обратно, не оглядываясь. Хотя очень хотелось…
