Она не подняла глаз, но и не ушла. Богдан принял это как разрешение.
— Много лет назад я любил девушку. Так, как, наверное, любят только в юности: без меры, без осторожности, с уверенностью, что впереди одна общая жизнь. Мы собирались быть вместе, строили планы, спорили о пустяках и думали, что никакая сила нас не разлучит.
Олеся Ярославовна сидела молча. Марьяна сжала пальцы, но по-прежнему смотрела на торт.
— Потом я увидел то, что принял за предательство. Не стал слушать, не стал разбираться. Обиделся, уехал, решил, что меня предали. А она тогда была беременна. Она пыталась сказать, но я не дал ей возможности.
Марьяна медленно подняла глаза.
— Не понимаю.
— Та девушка — твоя мама, — сказал Богдан. — А ребенок, о котором я не знал, — ты.
В кухне стало настолько тихо, что было слышно, как закипевший чайник начинает тонко посвистывать. Марьяна смотрела на него, потом на мать, потом снова на него.
— Я? — прошептала она. — Вы хотите сказать… ты мой отец?
Богдан вздрогнул от этого «ты», но не перебил.
— Да. Я узнал ночью. Твоя мама не скрывала из злобы. Она пыталась мне сказать, но я был слишком ослеплен ревностью и гордостью. Я виноват перед ней. Перед тобой. Перед Олесей тоже, потому что всю жизнь тащил за собой прошлое и ломал им настоящее.
Молодая Олеся тихо села рядом с Марьяной. Та не отодвинулась.
— Значит, она… — Марьяна посмотрела на подругу.
— Твоя сестра, — мягко сказала Олеся Ярославовна.
— Младшая, — тут же уточнила Олеся-младшая и попыталась улыбнуться. — Но я готова не пользоваться этим для шантажа. Почти.
Никто не рассмеялся, но напряжение чуть дрогнуло.
Марьяна закрыла лицо руками. Все чувства, которые еще утром казались ей ясными, теперь смешались до невозможности. Мужчина, который ей нравился, оказался ее отцом. Подруга — сестрой. Мама — не соперницей, а женщиной, которая двадцать лет одна несла тайну и боль. Стыд за собственные обвинения подступил слишком быстро, но вместе с ним пришло и детское, почти забытое желание: у нее есть отец. Живой. Настоящий. Сидит напротив и просит прощения.
— Почему ты не сказала мне раньше? — спросила она у матери уже без злости, только с усталостью.
— Я думала, так будет спокойнее. А потом годы шли, и сказать становилось все труднее. Я боялась разрушить то, что у нас есть.
— А получилось все равно разрушить.
— Возможно. Но теперь можно построить честнее.
Чайник засвистел громче. Молодая Олеся вскочила, выключила его и вдруг хлопнула в ладоши.
— Так. Я понимаю, момент драматический, но давайте решать: мы теперь семья или будем еще годами сидеть по разным углам и страдать?
Марьяна неожиданно всхлипнула и засмеялась одновременно.
— Это многое объясняет, — сказала она, глядя на Богдана. — И то, почему меня к тебе тянуло… наверное, не так, как я думала. И почему мама так испугалась.
Богдан опустил взгляд.
— Мне жаль, что я причинил тебе эту путаницу.
— Я рада, — вдруг сказала Марьяна. — Не путанице. А тому, что у меня теперь есть отец. И сестра. Мы с мамой всегда были вдвоем, и мне казалось, так будет всегда.
Олеся Ярославовна вытерла уголок глаза.
— Я тоже не против, чтобы нас стало больше. Давайте дружить.
— В смысле дружить? — одновременно возмутились Богдан, Марьяна и молодая Олеся.
Мать удивленно подняла брови.
— А что вам не нравится?
— Мам, — Марьяна даже забыла обижаться. — Вы с Богданом что, не собираетесь быть вместе? Сегодня днем я, конечно, была в шоке, но выглядело это не как дружба.
Олеся Ярославовна смутилась.
— Это было… неожиданно.
— Это была любовь, — перебил Богдан.
Он встал, подошел к ней и взял за руку. На этот раз в его движении не было ни давления, ни самоуверенности — только просьба.
— Олеся, я потерял двадцать лет. Больше не хочу терять ни дня. Выйдешь за меня?
Она смотрела на него долго. Взгляд был испуганным, недоверчивым, но где-то под этим страхом уже теплела та самая юная искра.
— Ты невозможный, — прошептала она.
— Это не ответ.
Олеся Ярославовна медленно кивнула.
— Да.
Молодая Олеся вскрикнула первой. Марьяна подхватила ее радость, Богдан засмеялся, обнял невесту, потом дочерей, и маленькая кухня вдруг стала тесной для стольких голосов, слез, смеха и осторожного, еще непривычного счастья…
