Они отпрянули друг от друга так резко, будто их застали за преступлением. У входа стояли Марьяна и молодая Олеся — мокрые после купания, с сумками на плечах, раскрасневшиеся от жары и теперь совершенно ошеломленные. У Олеси-младшей глаза были круглыми от изумления, а Марьяна смотрела на мать так, словно за секунду перед ней разрушилось что-то очень важное.
— Марьяна… — начала Олеся Ярославовна.
Дочь прошла мимо, почти задев ее плечом, и скрылась в подъезде. Мать рванулась следом. Богдан тоже сделал шаг, но Олеся остановила его одним резким жестом.
— Нет. Я сама. Уходи.
Он остался на месте, а молодая Олеся медленно повернулась к нему.
— Пап, — сказала она странно спокойным голосом. — Ты ничего не хочешь мне объяснить?
Богдан провел ладонью по волосам.
— Хочу. Пойдем домой.
Тем временем Марьяна заперлась в своей комнате. Олеся Ярославовна стояла под дверью, чувствуя, как пальцы дрожат от волнения.
— Марьяна, открой.
— Уходи.
— Не говори со мной так.
— А как мне с тобой говорить? — голос дочери сорвался. — Я тебе все рассказала. Сказала, что он мне нравится. Я переживала, стыдилась, боялась, а ты сидела рядом и делала вид, что понимаешь. А сама?
— Ты не знаешь всей правды.
— Конечно. Я знаю только то, что ты убеждала меня держаться от него подальше, а сама быстро оказалась в его объятиях. Могла бы хотя бы честно сказать, что он понравился тебе самой.
— Пожалуйста, открой. Мы спокойно поговорим.
— Я не хочу тебя видеть.
Олеся выпрямилась. В ней тоже поднялась усталость и обида.
— Хорошо. Я не буду стоять под дверью, как виноватая собака, и выпрашивать право быть выслушанной. Когда захочешь узнать правду — выйдешь.
А теперь дочь ненавидит ее. Или думает, что ненавидит.
Вечером, когда в квартире уже стало тихо и тяжелый день вымотал обеих до пустоты, раздался звонок в дверь. Олеся Ярославовна открыла не сразу. На пороге стояли Богдан и молодая Олеся. В одной руке у Богдана был торт, в другой — бутылка шампанского.
— Мы пришли знакомиться по-настоящему, — сказал он, пытаясь улыбнуться.
— Марьяна заперлась у себя, — устало ответила Олеся. — Я не уверена, что это хорошая идея.
— Значит, будем ждать, пока выйдет.
— Я все рассказал дочери, — тихо сказал Богдан, когда они остались на кухне.
— А я Марьяне — нет.
— Почему?
— Потому что она решила, будто я увела у нее мужчину. Обвинила меня в лжи, расчетливости и еще бог знает в чем. Я не хочу кричать правду через дверь.
Олеся поставила чайник и села, будто ноги перестали держать.
Богдан подошел сзади, осторожно положил ладони ей на плечи.
— Все наладится. Когда она узнает, то поймет.
— А если не захочет понимать?
— Захочет. Она твоя дочь.
Он наклонился и легко поцеловал ее в волосы. Олеся не отстранилась, но спросила тихо:
— Что мы теперь будем делать?
— Если все пойдет хорошо — пить чай. А если говорить серьезно… я хочу начать заново.
— Заново не бывает, Богдан.
— Значит, не заново. По-другому. Без юношеской глупости, без гордости, без бегства. Медленно, честно, так, чтобы это было наше.
Она не успела ответить. В кухню вошли обе девушки. Марьяна держалась прямо, лицо у нее было напряженным, а взгляд — упрямым. Молодая Олеся стояла рядом с ней и, кажется, уже успела сказать достаточно, чтобы подруга хотя бы вышла.
— Садитесь, — произнесла Олеся Ярославовна. — Раз уж все пришли, давайте говорить.
Марьяна демонстративно села подальше от матери и уставилась на коробку с тортом. Богдан сел напротив, чувствуя, что этот разговор будет самым важным в его жизни.
— Марьяна, пожалуйста, выслушай меня…
