Роман спас раненого волка, а тот стал его защитником и помог приблизиться к разгадке давней трагедии

Выстрел ударил по каменным склонам Соснового кряжа. Роман вжался в снег и перестал дышать: ему чудилось, что эхо разнеслось на десятки километров по безмолвному зимнему лесу. Выдал себя. Всё, теперь выдал. Поздно было думать об этом.

Всего в 20 шагах застыл огромный олень. Раскидистые рога придавали ему сходство с древним божеством; на мгновение Роман встретился с его испуганным взглядом. Затем зверь пронзительно заревел, развернулся, взметая копытами снег. Палец нажал на спуск прежде, чем Роман успел понять, взял ли он прицел.

— Чёрт!

Олень уже скрылся между старыми елями. И только теперь Роман заметил тени, беззвучно устремившиеся следом.

Волки.

Пять или шесть серых призраков промчались мимо, не удостоив замершего человека вниманием. Для них существовала лишь раненая добыча. Роман медленно выпустил воздух и проводил взглядом облачко пара, растаявшее на морозе. В патронташе оставалось два патрона.

За последние три дня ему досталась лишь горсть орехов. Голод заставил поторопиться, выстрелить без подготовки, хотя глупость этого поступка была очевидна. Зря извёл патрон. Руки привычно перезарядили ружьё, а сам Роман уже пробирался по глубокому снегу туда, куда ушла стая. Может, волки добьют оленя и хоть немного мяса останется ему. А может, влекло любопытство, с которым он так и не совладал за три года отшельничества.

На небольшой поляне его ждала картина, словно созданная искусным художником. Белым холстом лежал снег, посреди него — поверженный олень, вокруг — волки, точно серые часовые. От тяжёлого дыхания ходили их бока; высунутые языки едва не касались снега.

При виде человека стая отступила, оскалив зубы. Но Роман видел в этих глазах не одну голодную ярость. Там были усталость и страх, а ещё будто бы согласие: на сегодня добычи хватит всем. Охотник, убитый зверь, те, кто помог его настичь, — всё это вдруг соединилось для него в нечто древнее. Он и сам принадлежал сейчас лесу, его дыханию, его законам.

Радость захватила Романа целиком. Он крикнул, подпрыгнул на месте, как ребёнок; лицо, отвыкшее за долгие месяцы от улыбки, с трудом сложилось в её подобие. Нервно дёрнулся шрам возле левого глаза.

Удача.

Невероятная удача. Такая гора свежего мяса означала, что среди бесконечной зимы можно жить дальше.

К оленю Роман подошёл осторожно. След пули на вытянутой шее объяснял, почему зверь не смог уйти далеко: выстрел задел вену, олень ослаб от потери крови, и стая завершила погоню. Волки держались поодаль и смотрели, как человек достаёт охотничий нож.

Он выбирал лучшие куски и торопливо укладывал их в рюкзак, стараясь не думать о голодных хищниках рядом. Добычи становилось всё больше. Внезапно стая, будто подчинившись одной команде, насторожилась, поднялась и исчезла среди деревьев.

Один волк остался.

Молодой, с серебристым отливом шерсти, он лежал на снегу и не пытался следовать за остальными. Роман лишь теперь разглядел страшную травму: задняя лапа была почти оторвана. Вероятно, умирающий олень успел ударить его рогами.

Человек и зверь смотрели друг на друга. Страха в этом взгляде не было; возникло странное понимание, не требовавшее слов. Волку было больно, но ни злобы, ни отчаяния Роман в его глазах не увидел. Казалось, тот принимал свою участь с достоинством, которому мог бы позавидовать человек.

— Бросили тебя, брат, — негромко сказал Роман. — Слабый для стаи — обуза.

Можно было уйти. Оставить раненого здесь, как велел лесной закон, сохранявший жизнь сильнейшим. Роман хотел так и сделать, но не смог заставить себя шагнуть прочь. Между ним и волком уже возникла необъяснимая связь. Два отверженных существа среди огромной снежной пустыни.

Три года назад он сам погибал от голода и холода в занесённой снегом палатке. Денис Федорович нашёл его тогда едва живым. Старый охотник не отвернулся: выходил, вернул с самого края, научил тому, без чего в лесу не выжить.

— Да пропади оно всё, — проворчал Роман и направился к волку.

Когда-то его имя звучало иначе: майор спецподразделения Роман Добровольский. Для боевиков — гроза; даже бывалые сослуживцы порой произносили его фамилию вполголоса. За плечами были девять боевых командировок, три медали, репутация командира, которого не согнуть.