— Не волнуйся, она не знает, — спокойно ответила Олеся. — И я не собираюсь использовать ее против тебя.
Богдан усмехнулся без веселья.
— Удивительно, какого ты обо мне мнения.
— Я просто исхожу из того, что ты много лет жил без нее и прекрасно обходился.
— Потому что не знал! — он сказал это тише, чем хотел, но в голосе все равно прорезалась боль. — Почему ты не сказала?
Олеся поставила чашку на блюдце.
— Я пыталась.
— Когда? В тот вечер, когда я застал тебя на шее у другого?
— Ты снова за свое.
— А что я должен был думать?
— Может быть, спросить. Один раз. Одним нормальным человеческим вопросом.
Богдан сжал пальцы на краю стола.
— У тебя было время найти меня после.
— Было. А еще у меня было девятнадцать лет, почти двадцать, чтобы понять: я не хочу строить жизнь с человеком, который сначала приговаривает, а потом, может быть, слушает. Я носила под сердцем ребенка и не собиралась бегать за тобой, доказывая невиновность.
— Если бы я знал о беременности, я бы остался.
— Именно поэтому я рада, что ты не знал.
Он поднял на нее потрясенный взгляд.
— Что?
— Мне не нужен был муж из чувства долга. Не нужен благодетель, который каждое утро помнит, что пожертвовал собой ради ребенка.
— Ты думаешь, я бы так жил?
— Я не знаю. Я знала только одно: ты мне не поверил. И этого хватило.
Они смотрели друг на друга через стол, будто между ними снова стояли те юные, гордые, обиженные двое. Богдан первым отвел взгляд.
— Я любил тебя, — сказал он глухо. — Ты даже не представляешь, как.
Олеся медленно поднялась.
— Если бы любил, узнал бы, кого я обнимала.
Он тоже встал.
— И кто же это был?
— Мой дядя. Младший брат мамы. Он был старше меня всего на несколько лет. Мы росли почти как ровесники. Потом он ушел служить, долго не приезжал, а в тот день вернулся неожиданно. Я плакала от радости, Богдан. А ты увидел то, что хотел увидеть.
Его лицо изменилось. Злость исчезла, оставив пустоту. Олеся взяла сумку.
— Марьяне не нужно знать о вашем родстве. Слишком поздно играть в счастливого отца.
Она направилась к выходу. Богдан не сразу смог двинуться. В голове звенело: дядя. Не любовник. Не предательство. Дядя. Одно недосказанное слово, один не заданный вопрос, одна вспышка ревности — и двадцать лет жизни пошли по чужой дороге.
Он бросил деньги на стол и вышел следом. Олеси уже не было у ресторана, но Богдан знал, где она живет. Он шел быстро, почти не разбирая дороги, и догнал ее у подъезда.
— Олеся!
Она обернулась, но он уже взял ее за руку. В ее взгляде появилось предупреждение. Богдан тут же отпустил.
— Прости. Я не должен хватать тебя. И не должен был тогда… ничего из того, что сделал.
— Это давно прошло.
— Для тебя, может быть. Для меня, как выяснилось, нет.
— Богдан, не надо. Мы взрослые люди. У нас дочери. Любая попытка что-то исправить поднимет слишком много вопросов.
— А что плохого в вопросах? Что плохого в том, что у Марьяны появится отец, а у Олеси — сестра?
— Не приближайся, — сказала она, но голос прозвучал не так твердо, как хотелось.
Богдан смотрел на нее, и время будто сдвинулось. Перед ним была не женщина, которая одна вырастила его дочь, а та самая девчонка с горячими глазами, которую он когда-то потерял по собственной глупости. Он поднял руку, осторожно коснулся ее щеки. Олеся не отстранилась.
Поцелуй случился почти сам собой. В нем было не юношеское безрассудство, а двадцать лет тоски, обиды, невысказанных слов и внезапно вернувшейся нежности. Олеся сначала застыла, потом ответила — коротко, отчаянно, словно сама испугалась того, что еще способна чувствовать.
— Мама?.. Папа?.. — раздалось сразу два потрясенных голоса…
