Через неделю шум не стих. Напротив, он разошёлся шире, как пламя по сухой траве. Утром отец Кирилл служил литургию в небольшом храме Святого Николая. Стены, которые он когда-то поднимал почти собственными руками, в тот день казались особенно крепкими. Его голос ровно плыл под сводом — голос человека, который когда-то отдавал короткие приказы в рацию, а теперь произносил молитвы.
Служба уже подходила к концу, когда в дверях появились люди в тёмных костюмах. Прихожане настороженно расступились. Отец Кирилл не сбился ни на слове. Он завершил молитву, благословил присутствующих, снял облачение и только тогда повернулся к гостям.
К нему подошёл молодой мужчина с папкой.
— Отец Кирилл, простите за беспокойство. Мы из надзорного ведомства. Нужно уточнить ваши показания. С самой остановкой всё ясно, но о вашей прежней службе в материалах почти ничего нет.
— Моя биография не предмет дела, — едва улыбнулся священник. — Я свидетель.
— Генерал Величко считает, что этого мало. Он передал запись с камеры служебной машины. Там слышны угрозы и видно применение силы. После задержания Савченко начал говорить о других. Похоже, речь идёт не о двух патрульных, а о целой системе.
Отец Кирилл пригласил гостей в сад за храмом. На старом столе появились травяной чай и сушки. Люди в костюмах сначала держались собранно, даже скованно, но тишина сада, запах прогретой листвы и невозмутимое спокойствие хозяина постепенно снимали с них служебное напряжение.
— Значит, корни глубже, — сказал Гордиенко. — Я почувствовал это ещё на дороге. Савченко был слишком уверен для человека, который действует один.
Молодой мужчина раскрыл папку.
— Район фактически обложили поборами. Фермеры, перевозчики, мелкие торговцы, даже те, кто перевозил людей в тяжёлые моменты. Савченко был не просто исполнителем. Он собирал деньги для людей своего тестя. Сам Дорошенко вчера вечером пытался вылететь за границу. Его задержали в аэропорту.
Священник молча кивнул. Новость его не ошеломила: Остап ещё ночью коротко позвонил и рассказал о задержании. Старые связи иногда приносили сведения быстрее официальных бумаг.
— Что теперь нужно от меня? — прямо спросил он. — Всё, что я видел, уже сказал.
Представитель ведомства на миг замялся. Папка в его руках словно стала тяжелее.
— Нужна ваша готовность к публичности. Руководство хочет сделать процесс открытым. Люди злы и одновременно напуганы. После первых сообщений пошли десятки заявлений, но многие не верят, что дело доведут до конца. Все привыкли, что громкие истории исчезают за дверями кабинетов.
Чашка резко звякнула о блюдце. В глазах отца Кирилла снова появился тот самый командир, который не терпел, когда правду превращали в удобный плакат.
— Я не знак для красивой картинки. И не герой для заголовков. Я защищал достоинство, сан и закон. Из веры не нужно делать рекламный щит. Моё условие одно: честный суд. Без скидок на должности, без представления у храмовых ворот, без торговли чужим страхом.
— Пресса уже у ворот, — тихо сказал молодой мужчина.
За оградой действительно толпились журналисты с камерами. История о священнике-полковнике разлетелась быстрее, чем успели смыть пыль с той дороги. Одни пересказывали её как притчу, другие как скандал, третьи уже искали громкие формулировки. Всем хотелось увидеть человека, который не испугался дорожной мафии. Сам же Гордиенко меньше всего хотел становиться знаменем. Он знал, как легко громкие слова сначала звучат колоколами, а потом превращаются в шум, за которым удобно прятать новую неправду.
— Хорошо, — сказал он, поднимаясь. — Один раз. Но говорить буду не о наградах. О том, почему человек в форме стал для людей угрозой, а не защитой.
Он вышел к воротам в простой чёрной рясе, с крестом на груди. Вспышки камер ударили в глаза, но он не отвёл взгляда. Стоял ровно, как на строевом плацу, и эта молчаливая прямота заставила толпу стихнуть быстрее любого окрика.
Журналисты выкрикивали вопросы, протягивали микрофоны, ловили каждое его движение. Молодой репортёр протиснулся ближе.
— Отец Кирилл, правда ли, что вы тот самый полковник Гордиенко, который командовал специальной группой? Как вы оцениваете то, что патрульные требовали у вас деньги?
Священник обвёл людей взглядом.
— Моё прошлое — это моя память и моя боль, — сказал он негромко, но каждое слово было отчётливым. — А то, что произошло на трассе, не случайность. Это болезнь. Когда человек в форме видит в гражданине не того, кого должен защищать, а кошелёк на колёсах, право превращается в торг. Я стою здесь не как легенда. Я такой же водитель, как многие. Просто рядом оказались люди, которые не дали меня сломать. А что делать тем, у кого таких людей нет?
Он замолчал. Ветер едва шевельнул край рясы.
— Савченко и его сообщники — только верхний слой. Все, кто пострадал от этой группы, должны говорить. Пишите заявления. Генерал Величко дал слово: каждое обращение будет рассмотрено. Дом очищают не громкими речами, а правдой, которую перестают прятать…
