После этих слов отец Кирилл вернулся за ворота. Журналисты ещё долго шумели снаружи, но он больше не выходил. Ему хотелось обычной тишины: запаха воска, дерева, тихого шарканья прихожан в притворе. Но день не собирался возвращать ему покой.
Под вечер возле храма остановилась дорогая машина. Из неё вышла женщина в тёмном платке. Глаза у неё были красные от слёз, движения рваные, словно она держалась на одном отчаянии. Это была жена Савченко и дочь Дорошенко. Она почти побежала к калитке и упала на колени перед священником, когда тот вышел запирать ворота.
— Пожалейте их! — закричала она. — Заберите показания. У отца сердце, мужа в тюрьме убьют. Мы всё вернём, все деньги, только остановите это!
Гордиенко остановился. Перед ним стояла женщина, которая, возможно, ещё вчера не замечала тех, у кого её семья забирала последнее. Дорогие туфли уже были в пыли, пальцы судорожно цеплялись за край платка, взгляд метался между его лицом и крестом над воротами. В её голосе звучал не только страх, но и старая привычка требовать, будто беда должна была отступить лишь потому, что коснулась её дома.
— Деньги нельзя просто вернуть, — сказал он. — Как вернёте здоровье человеку, который отдал последнее на дороге и не купил лекарства? Как вернёте покой водителю, которого годами пугали формой? Как вернёте веру тем, кто увидел, что жалоба исчезает быстрее, чем её успевают прочитать?
— Мы же люди! — она вцепилась в его рясу. — Мы ошиблись.
— Ошибаются, когда забывают закрыть дверь. Ваш муж делал выбор годами. Не один раз, не в минуту слабости, а снова и снова. Я не могу отозвать правду. Она уже не моя. Она принадлежит закону.
Женщина резко поднялась. Слёзы будто высохли в одно мгновение. Лицо перекосилось, и в нём проступило что-то очень похожее на злость её отца и мужа.
— Это ты виноват! — выкрикнула она. — Нашёлся праведник. Мы тебя уничтожим. Твой храм сгорит, а тебя самого сотрут в пыль. Ты не знаешь, с кем связался.
Отец Кирилл смотрел на неё с усталой жалостью.
— Я связывался с врагом, когда за спиной были только рация и несколько патронов. Твои угрозы для меня — ветер в сухой траве. Уходи, пока мне не пришлось вызывать патруль.
Она ещё выкрикивала проклятия, садясь в машину. Священник стоял в сумерках и думал, как быстро просьба о милости становится ненавистью, когда человеку отказывают в привычной безнаказанности. В свете удалявшихся фар уже не было мольбы — только обещание новой беды…
