— Здесь десятки людей, — тихо сказал священник. — Водители, фермеры, перевозчики, мелкие торговцы. Их обирали день за днём.
Величко кивнул и посмотрел на задержанных так, будто видел перед собой не подчинённых, а грязное пятно на собственном мундире.
— Оформлять всё официально, — приказал он. — Вымогательство, превышение полномочий, группа, покровительство. Отдельно поднимите всех, кто закрывал жалобы.
Потом он помолчал и повернулся к Гордиенко.
— Кирилл, есть короткая дорога. Если всё пойдёт открыто, тебя начнут таскать на допросы, в суд, к журналистам. Храму тоже достанется. Можно убрать их со службы тихо, а остальное размотать без твоего участия.
На обочине словно стало тише. Остап внимательно смотрел на бывшего командира. Для отца Кирилла это не было простым выбором. Милосердие и желание уберечь приход от шума тянули в одну сторону. Офицерская память и понимание, что скрытая кара не лечит гниль, — в другую.
— Нет, Роман, — сказал он после паузы. — Если я соглашусь на тишину ради удобства, чем буду лучше тех, кто прятал жалобы по шкафам? Закон должен действовать на свету. Мы не в тёмном лесу. Спрячем правду сегодня — завтра кто-нибудь другой решит, что ему тоже позволено стоять над людьми.
Он подошёл к Савченко. Лейтенант отвёл глаза.
— Доводи до конца официально. Я приеду, куда нужно. Люди должны увидеть: ряса не ставит человека выше закона, но и закон не должен сгибаться перед роднёй в администрации.
Генерал тяжело выдохнул, но в его взгляде было согласие. Он отдал приказ, и обочина превратилась в следственный кабинет без стен. Фотографировали папку, описывали вещи, сверяли записи, разводили задержанных по разным машинам.
Когда Савченко понял, что договориться не выйдет, его прорвало. Он бросился к окну конвойной машины и закричал:
— Вы ещё пожалеете! Вы знаете, кто мой тесть? Завтра ни один из вас здесь работать не будет! И генерала, и этого попа в отставке — всех закопаю!
Остап подошёл и спокойно поднял стекло снаружи. Крик оборвался, превратившись в глухой стук в закрытой машине.
— Громче всех кричит тот, кого уже везут отвечать, — сухо сказал он.
— Оставь, — произнёс отец Кирилл. — У него забрали то, что он принимал за силу, — безнаказанность. В такие минуты люди бывают и жалкими, и опасными.
Телефон генерала зазвонил. Величко посмотрел на экран и недобро усмехнулся.
— Вот и семейная крыша проснулась.
Он включил громкую связь. В трубке раздался властный, раздражённый голос:
— Роман Степанович, что у вас там на трассе? Моих людей задержали без оснований. Немедленно отпусти их. Это недоразумение.
— Недоразумение закончилось, Степан Маркович, — ответил генерал. — Твой зять попался на вымогательстве у полковника Гордиенко. Свидетели есть, материалы есть, бухгалтерия в машине тоже нашлась.
В трубке повисла пауза. Фамилию Гордиенко в определённых кругах знали не как служебную строку, а как репутацию, с которой не торговались.
— Гордиенко? Кирилла Андреевича? — голос Дорошенко стал осторожнее. — Роман, давай поговорим спокойно. Человек пожилой, мог неправильно понять…
— Он понял всё точно. И я тоже. Советую тебе сейчас думать не о зяте, а о собственных бумагах. Разговор окончен.
Величко отключил вызов.
— Всё, Кирилл. Механизм пошёл. Назад его уже не провернуть.
Пока сотрудники работали, отец Кирилл достал из машины сумку с едой. На капоте появились хлеб, сыр, яблоки. Он раскладывал всё молча, словно маленькая трапеза на краю большой беды была самым естественным делом.
— Поешьте, — сказал он людям Остапа и сотрудникам генерала. — День жаркий. Работы ещё будет много.
Картина вышла странно мирной: священник кормил тех, кто только что ломал преступную привычку дороги. Люди брали хлеб молча, не сразу решаясь смотреть друг другу в глаза. Слишком странно было жевать рядом с машиной, из которой только что вытащили чужую жадность, аккуратно записанную в чёрную папку.
Остап надкусил яблоко и долго вертел его в руке.
— Кирилл Андреевич, вы ведь могли после службы остаться в штабе, в большом городе. Почему выбрали этот храм?
Священник опустил взгляд на свои ладони. Рубцы давно побледнели, но не исчезли.
— Я слишком часто видел, как люди уходят в темноту с проклятием на губах, Остап. Однажды понял: кто-то должен молиться и за них. Руки офицера могут не только держать оружие. Они умеют класть кирпич, чинить крышу, поднимать стены из руин. Хотя сегодня я снова убедился: полковника из человека не вытравишь ни годами, ни ладаном.
Солнце начало клониться. Асфальт темнел, набирая красноватый отблеск, будто дорога запоминала то, что случилось на ней. Машины медленно разъезжались. Савченко, прижав лоб к стеклу конвойной машины, смотрел на фигуру священника и ещё не знал, что очень скоро его имя услышит весь район…
