— Старший лейтенант Савченко слушает, — прохрипел он.
В трубке на секунду стало тихо. Потом голос генерала ударил так резко, что даже люди Остапа невольно переглянулись. Величко не просил объяснений и не изображал служебной сдержанности. Он говорил как человек, которому уже хватило услышанного, чтобы увидеть ближайшее будущее подчинённого без единой мягкой тени.
— Так точно. Виноват. Нет, оправданий нет. Да, генерал, — повторял Савченко, вытянувшись перед священником, будто именно отец Кирилл командовал всей этой дорогой.
Когда разговор оборвался, он ещё несколько секунд держал телефон у уха. Потом вернул его владельцу так осторожно, словно боялся обжечь пальцы.
— Приказал стоять здесь. Никуда не уезжать. Едет сам. С внутренней безопасностью и конвоем.
Он снова опустился на ствол. Вся его наглость сползла, как плохо пришитый шеврон. Перед священником сидел уже не хозяин трассы, а человек, которому вдруг показали: его маленькое царство держалось не на законе, а на страхе тех, кто не мог ответить.
— Почему вы сразу не сказали, кто вы? — глухо спросил Савченко. — Зачем эти документы, разговор, чай?
Гордиенко посмотрел на дорогу, тонувшую в дрожащем мареве.
— Я давал тебе шанс. Когда просил убрать руку. Когда ты держал мои документы. Когда мог просто извиниться и остановиться хотя бы на меньшем позоре. Но ты каждый раз выбирал жадность. Я не устраивал ловушку, Артём. Я смотрел, осталось ли в тебе что-то, способное остановить без приказа сверху.
Литвин, пока внимание отвлеклось, начал пятиться к кустам. Остап оказался рядом так быстро, будто всё время ждал именно этого движения, и положил тяжёлую ладонь ему на плечо.
— Куда это ты? Напарника бросать нехорошо.
— Мне плохо… Я только отойду…
— Потерпишь. Скоро приедут те, кто разбирается, кому и от чего становится плохо.
Сирены появились издалека. Сначала тонкой нитью, потом громче, плотнее, настойчивее. Отец Кирилл поднялся, поправил рясу и посмотрел на собственные ладони. Они помнили вес оружия, горячий металл разбитой техники, камни и кирпичи, которыми он когда-то поднимал храмовые стены. Сегодня этим рукам нужно было только указать правде путь.
Четыре служебные машины остановились у обочины одна за другой. Из первой вышел широкоплечий мужчина в генеральской форме. Роман Величко двигался неторопливо, но так, будто сама дорога должна была уступить ему место. За ним шли сотрудники внутренней безопасности — молчаливые, с папками, камерами и наручниками.
Савченко и Литвина разоружили, заковали и развели в разные стороны. Служебную машину начали осматривать без спешки: бардачок, карманы дверей, багажник, пространство под сиденьями, папки с документами. Никто не кричал и не угрожал, и именно от этой точности задержанным становилось страшнее. В таком порядке не было щелей, где можно спрятаться за привычный шум.
Генерал почти не взглянул на них. Он подошёл прямо к отцу Кириллу, оглядел его с головы до ног и вдруг крепко обнял.
— Кирилл, старый волк, — низко произнёс он. — В рясе. Скажи мне кто-нибудь раньше, что лучший командир нашего выпуска станет священником в тихом храме, я бы подумал, что человек перегрелся.
— Жизнь поворачивает круче любого серпантина, Роман, — ответил Гордиенко. — Рад, что ты жив и всё ещё держишь спину. Жаль, что встретились так.
Величко обернулся к Савченко, и лицо его стало каменным.
— Это он?
— Он, — коротко ответил Остап.
Генерал подошёл к лейтенанту так близко, что тот отступил, насколько позволяли наручники.
— Ты понял, на кого руку поднял?
— Генерал, я…
— Молчать. Со службы ты вылетишь раньше, чем придумаешь себе новую сказку. И твой тесть Дорошенко пойдёт следом. Я давно ждал, когда его нитки сами вылезут наружу. Сегодня ты очень помог.
Один из сотрудников передал Величко чёрную папку, найденную в служебной машине. Генерал раскрыл её, пробежал глазами записи и сжал челюсти.
— Кирилл, посмотри.
Гордиенко взял папку. Внутри были номера автомобилей, даты, суммы, короткие отметки возле фамилий. На некоторых строках стояло: «спорил», «звонил», «повторно». Страницы были затёрты пальцами, углы загнуты, будто эту тетрадь листали каждый день прямо в машине. Это была не случайная записка, а бухгалтерия страха…
