Первым желанием Назара было броситься за Оксаной. Найти, притащить обратно, заставить убирать всё это руками, коленями, зубами — чем угодно. Но записка остановила его. «У меня тоже есть заявление». Что за заявление? Какие материалы?
Он посмотрел на Валентину Мироновну. Она сидела на полу в комнате, опершись спиной о испорченный диван, и раскачивалась, размазывая по лицу муку и слёзы.
— Что теперь делать, сынок? Это же кошмар. Это же всё выбрасывать.
— Звонить ей.
Он набрал Оксану. Долгие гудки. Никто не ответил. Набрал ещё раз, потом ещё. Бесполезно.
— Не берёт.
— Тогда звони в полицию, — оживилась Валентина Мироновна. — Пусть её найдут. Она имущество испортила. Это же преступление.
Назар посмотрел на скомканную записку.
— Мама, ты читала? Она пишет, что у неё на нас заявление.
— Да какое заявление? Что мы такого сделали? Подумаешь, поругались. Мы её пальцем не тронули.
— Мы её мать выгнали в метель, — глухо сказал Назар.
Валентина Мироновна поджала губы.
— Ну… погорячились. С кем не бывает? Но это не повод громить квартиру.
Они попытались убирать. Валентина Мироновна намочила тряпку и начала тереть диван. Краситель тут же расползся ещё шире, превратив яркое пятно в огромное грязно-розовое облако.
— Не три! — заорал Назар.
— А что мне делать?
Он взял нож и попытался отскоблить патоку от ковра. Патока крошилась, но ворс оставался склеенным, тёмным, безнадёжно испорченным.
Через полчаса они сидели посреди комнаты, грязные, липкие, измученные.
— Диван выбрасывать, — сказал Назар. — Ковёр тоже.
— И кровать, — простонала мать. — И матрас. И бельё.
— Нужно вызывать уборщиков.
— А платить чем? — спросила Валентина Мироновна.
Назар полез в карман. Пусто. После вчерашнего застолья денег почти не осталось. Валентина Мироновна достала кошелёк, раскрыла, посмотрела внутрь и растерянно замолчала.
Они впервые за утро посмотрели друг на друга без прежней уверенности. Квартира была не просто испорчена. Они оказались внутри разрухи, которую не могли ни остановить, ни оплатить.
В это время Оксана сидела на кухне у Катерины и пила горячий шоколад. Надежда Павловна спала в соседней комнате. Сестра, мрачная и решительная, раскладывала на столе бумаги.
— Ты подаёшь на развод, — сказала она. — Это даже не обсуждается.
— Да.
— И требуешь вернуть то, что вложила в ремонт.
— Квартира его. Я не хочу с ней связываться.
— Квартира его, а деньги были твои. Кухня, обои, шторы, мебель, техника — всё не из воздуха появилось.
Оксана устало потёрла лицо.
— Я хочу, чтобы они оставили меня в покое.
— И оставят. Но сначала поймут, что ты больше не та женщина, которую можно запереть дома.
Оксана показала сестре фотографию записки.
— Думаю, сейчас они паникуют.
Катерина усмехнулась.
— Пусть. Им полезно.
День для Назара и Валентины Мироновны прошёл в бесплодных попытках связаться с Оксаной. Они звонили ей, писали сообщения, потом начали звонить Катерине. Та не отвечала. К вечеру оба выбились из сил. Запах в квартире становился всё неприятнее: сладкая карамель смешивалась с маслом, влажной мукой и отчаянием.
— Я есть хочу, — сказала Валентина Мироновна жалобно.
Назар открыл холодильник. Там было почти пусто. Оксана забрала то, что покупала сама.
Он наскрёб немного наличных, пошёл в ближайший магазин и купил самые дешёвые полуфабрикаты, хлеб и чай. Когда вернулся, мать сидела на стуле и смотрела в одну точку.
— Дозвонился?
— Нет.
Они ели молча, прямо из кастрюли. Еда была безвкусной, резиновой. После ужина Валентина Мироновна ушла в спальню и легла на карамельную кровать, подстелив старое пальто. Назар устроился на испорченном диване и до поздней ночи набирал номер Оксаны.
Он писал сообщения. Сначала злые. Потом жалобные.
«Оксан, давай поговорим».
«Я был неправ».
«Вернись, я всё исправлю».
Ответа не было…
