Утром в квартире на другом конце города начался настоящий переполох. Назар проснулся от тяжёлой головной боли и настойчивого стука в дверь.
— Назарчик, вставай! — голос Валентины Мироновны дрожал. — С Оксаной что-то не так. Она не отвечает.
Он с трудом открыл глаза. Вчерашнее вино ещё гудело в голове. На мгновение он не понял, где находится и почему мать так тревожно зовёт его из коридора.
— Спит она, — прохрипел он.
— Не спит. Я стучала. Тишина. Дверь закрыта. А вдруг она с собой что-нибудь сделала?
Эта мысль заставила его вскочить. Назар бросился к двери Оксаны и дёрнул ручку. Заперто.
— Оксана! Открывай!
В ответ не было ни шороха.
— Оксана!
Тишина стала липкой, неприятной. Назар вспомнил её вчерашние слова: через два часа они будут кричать от ужаса. Он ударил плечом в дверь. Старая дверь застонала, но выдержала. Он ударил снова, потом ещё раз. На четвёртый удар замок не выдержал.
Дверь распахнулась.
Комната была пустой. Кровать аккуратно застелена, на столе порядок, вещей почти не осталось. Оксаны не было.
— Сбежала, — выдохнула Валентина Мироновна. — Паршивка.
Назар хотел что-то ответить, но в этот момент заметил странный запах. Сладкий, густой, приторный, будто где-то рядом перегрели сахар. Он вышел в коридор.
Первой они увидели комнату. Диван, почти новый, светлый, за который Оксана когда-то долго торговалась в магазине, стал похож на безумную палитру. Красные, синие, зелёные разводы расплылись по обивке, смешались в грязные пятна, ушли глубоко в ткань.
— Что это? — взвизгнула Валентина Мироновна и ткнула пальцем в подлокотник.
Палец стал липким и ярко-красным.
— Краска?
— Краситель, — пробормотал Назар, начинавший понимать.
На ковре темнела застывающая патока. Она склеила ворс так, что тот хрустел под ногами. Валентина Мироновна сделала шаг — и её тапок намертво прилип к полу.
— Назар! Сними меня!
Он бросился к ней, но сам едва не поскользнулся. На кухне их ждало ещё хуже. Пол был засыпан мукой, а сверху блестел тонкий слой масла. Назар шагнул вперёд, ноги разъехались, руки беспомощно взмахнули в воздухе, и он рухнул на спину, подняв белое облако.
— А-а-а!
Валентина Мироновна кинулась помогать, но тут же поскользнулась и с визгом растянулась рядом. Несколько минут они барахтались на полу, вымазанные мукой и маслом, не в силах подняться. Чем больше двигались, тем смешнее и страшнее становилось их положение.
— Что она наделала! — выла Валентина Мироновна.
Они кое-как выбрались из кухни, цепляясь за ручки шкафов. Потом заглянули в спальню.
Кровать была залита застывшей карамелью. Матрас, подушки, одеяло — всё покрылось янтарной твёрдой коркой, склеилось в один блестящий пласт. Валентина Мироновна застыла на пороге.
— Моё бельё… новое бельё…
Назар стоял посреди этого сладкого ада, оттирая с лица муку, и постепенно понимал: это была не просто вспышка злости. Это был прощальный удар. Точный, обдуманный, унизительный.
— Я её убью, — прошипел он и рванулся к телефону.
Но на столе в комнате лежал лист. Назар взял его грязными пальцами. Почерк был аккуратный, ровный, тот самый, которым Оксана подписывала коробки с тортами.
«Это вам за мою маму. Попробуйте обратиться в полицию. У меня тоже есть заявление и материалы, которые вам не понравятся. Удачной уборки».
Назар скомкал лист. Посмотрел на мать, застрявшую одним тапком в патоке, на испорченный диван, на кухню, откуда тянуло маслом и мукой, и закричал. Громко, хрипло, по-звериному.
Его крик прокатился по разрушенной квартире и утонул в липкой тишине. Они остались вдвоём в доме, который ещё вчера считали своим трофеем, и вдруг поняли, что это только начало…
