Один лежал на спине, лапы его были вытянуты вверх, будто он тянулся к теплу, которого не было. Другой почти скрылся под снежной коркой. Третий был прижат к боку матери, но не шевелился.
Алексей сидел несколько секунд неподвижно. В груди у него поднялась старая знакомая пустота. Та самая, что приходит не от страха, а от понимания.
Если сейчас ошибёшься, потом всю жизнь будешь слушать, как эта ошибка дышит в темноте. Он открыл дверцу. Ветер ударил в лицо мокрым снегом и сразу вырвал тепло из кабины.
Алексей вышел, прихрамывая, и поднял обе руки ладонями вперёд. Ему было смешно от этой привычки, почти горько.
Волчица не понимала человеческих жестов капитуляции, но раненые существа, будь то человек или зверь, понимали главное: быстрое движение опасно. Прямой взгляд опасен, шум опасен.
Он двигался низко, боком, медленно, чувствуя, как вода просачивается через штанины. Волчица поднялась на передних лапах. Задние её предательски дрожали.
Из груди вышел рык, хриплый, слабый, но настоящий. Она пыталась закрыть собой волчат, хотя сама едва держалась на этом свете. Алексей остановился в трёх шагах.
Пахло мокрой шерстью, кровью, холодной землёй и тем металлическим запахом, который остаётся на снегу после боли. Он снял куртку. Ветер тут же прошил форму до рубахи, и тело дёрнулось от холода.
Но Алексей опустился на колено, осторожно потянулся к ближайшему волчонку. Волчица дёрнулась. Он замер.
Секунда тянулась долго. Потом маленькое тело под его рукой дрогнуло. Не от ветра.
От жизни. Едва заметно. Будто внутри крошечной грудной клетки кто-то стукнул пальцем изнутри и попросил не закрывать дверь.
Алексей втянул воздух сквозь зубы. Он накрыл волчат курткой, не касаясь пока матери, и начал подсовывать ладони под каждого, бережно, без спешки, как когда-то поднимал раненых, когда каждая лишняя секунда казалась преступлением, а каждая поспешность могла стать последней.
Волчица следила за ним. Её усы были в ледяной крупе, глаза мутнели, но она считала вместе с ним. Один.
Второй. Третий. Четвёртый.
Пятый. Шестой. У каждого он искал дыхание.
У троих дыхание было тонким, почти неслышным, у двух — слабым, но ровным. У одного он не находил дыхания вовсе, но всё равно завернул его в край куртки, потому что надежду нельзя отмерять слишком рано. Когда он перенёс первых двух в кабину и положил на старое войлочное одеяло у обогревателя, волчица издала короткий жалобный звук, совсем не похожий на рык.
Алексей вернулся. Он присел рядом с ней и только теперь увидел то, что фары сначала спрятали в тени: вокруг её живота, позади рёбер, шла полоса содранной шерсти и тёмной кожи, будто там долго тёрлась проволока.
Ниже у задней лапы виднелся свежий порез от стального троса. Это была не просто метель. Неслучайная беда.
Кто-то держал её, кто-то бросил. Алексей почувствовал, как в нём поднимается гнев, ровный и тяжёлый. Но он придавил его, потому что гнев не согревает замёрзших.
Он подсунул руки под грудь волчицы, та оскалилась, зубы блеснули рядом с его запястьем, и на мгновение он увидел не зверя, а мать, у которой отнимают последний смысл. «Тихо!» — сказал он низко, как говорят человеку в горячке, хотя понимал, что слова здесь меньше, чем голос.
«Я не заберу. Я донесу». Волчица дёрнулась ещё раз, потом обмякла так внезапно, что Алексей едва удержал её тяжесть.
Она была легче, чем должна была быть, но всё равно тяжёлой — одни кости, мокрая шерсть и упрямая жизнь. Он донёс её до внедорожника, положил на заднее сиденье так, чтобы она видела свёрток с волчатами, и только тогда заметил, что сам дрожит. Не от холода — от памяти.
Он сел за руль, включил аварийку, попробовал набрать номер Марины Васильевны из ветеринарного пункта. Телефон показал, что сети нет. Радио шипело, снег бил в стёкла, дорога к селу была белой стеной.
Дорога к дому была короче, но тоже опасной. Алексей посмотрел в зеркало.
Волчица лежала, не отрывая взгляда от волчат, и один серый комок под курткой снова шевельнулся. Тогда он повернул ключ, мотор закашлялся, ожил, и внедорожник медленно тронулся к лесу. У самой просеки, уже разворачиваясь, Алексей увидел между стволами короткую полоску света.
Будто кто-то в глубине на миг прикрыл фару ладонью. Потом свет погас, и из чёрного леса пришёл сухой металлический щелчок. Слишком ровный для ветки…👉Продолжение, нажмите на кнопку «Вперед» под рекламой👇👇👇
