Из груди старушки вырвался звук, похожий одновременно на всхлип и смех.
— Вот он… Ты едва ходить научился, когда упал на ступеньках у входа. Коленку ободрал, бровь рассёк. Плакал, никак не мог успокоиться. Я кровь фартуком вытирала и всё пела тебе, пела… Так у меня на руках и заснул.
— Но как вы можете это знать? — Андрей не сразу сумел выговорить вопрос.
Анна Степановна тихонько запела. Слова почти не различались, да их словно и не требовалось. Простая старая мелодия держалась на слабом дыхании, обрывалась и снова поднималась. Андрей слушал, и то, что он привык считать случайным напевом из снов, впервые за всю жизнь прозвучало рядом с ним наяву.
Сорок лет отделяли его от той жизни, а тело отозвалось раньше, чем он успел что-либо понять. Он знал, куда повернёт мелодия, как закончится этот короткий напев. В самые одинокие ночи она приходила во сне, оставляя после пробуждения странную тоску. Андрей не мог объяснить её происхождение, не связывал ни с одним знакомым лицом. Теперь перед ним лежала женщина, которая пела ему тогда.
— Ванечка, — выговорила она. — Это ты. Мой Ванечка… Я ведь тебя потеряла, мальчик мой.
Он покачал головой и отодвинулся, будто ещё мог остановить происходящее одним несогласием. Руки дрожали. Незнакомое в нынешней жизни имя звучало рядом с мелодией, слишком знакомой, чтобы от неё отмахнуться.
— Вы ошибаетесь. Я из семьи Коваленко. У моего отца были предприятия. Я вырос совсем по-другому, я никогда не жил так.
— Маленького тебя забрали, совсем маленького. Муж с женой приехали, богатые, своих детей у них не было. Я тогда собирала у себя тех, кто никому не нужен. Они увидели тебя и выбрали. Ты был красивый мальчик, только глаза печальные. Сказали, что у них получишь всё, чего я не могу тебе дать.
Старушка плакала, но продолжала, не позволяя ему спрятаться за привычной семейной историей.
Андрей слышал о людях, которых знал как родителей, с совершенно другой стороны. Для него их достаток всегда был началом отсчёта. Для женщины на кровати это были люди, приехавшие однажды за ребёнком. Она рассказывала не об успехах той семьи и не о возможностях, которые ему дали. В её памяти навсегда осталось, как маленького мальчика увезли, а её любовь оказалась не тем доводом, который могли принять во внимание.
— Увезли далеко. Имя тебе дали другое, другую жизнь. Ты и поверил, что всегда к ней принадлежал. А прежде ты был у меня, сынок. Я тебя любила, когда за тобой ещё не было ни денег, ни важной фамилии. Раньше всех их любила.
Никто в комнате не вмешивался. Дети не могли разобраться во всём услышанном, однако понимали: сейчас происходит то, что нельзя прерывать. София прижимала к себе младших и смотрела на старушку. Ольга закрыла рот обеими ладонями, по её лицу текли слёзы. Андрей словно перестал замечать, что за ним наблюдают.
Он оглянулся на стены, на земляной пол. Всё это ещё недавно было для него чужим, почти невозможным, а теперь нестерпимо знакомый запах получил объяснение.
— С самого начала… как только я сюда пришёл, казалось, что знаю этот запах. Земля после сырости, дым от дров. Я не понимал, откуда. Думал, со мной что-то не так.
— Ты свой дом вспомнил, Ванечка. Самый первый. Тот, который остался за всей твоей новой жизнью.
Андрей опустился на колени возле кровати. Ему больше не удавалось удерживать ни голос, ни слёзы. Он плакал открыто, как ребёнок, которого слишком долго никто не мог утешить. Исчезла необходимость выглядеть сильным, успешным, недоступным. Перед ним была женщина, любившая его прежде всех достижений, и оказалось, что именно этой любви ему не хватало все годы, когда он окружал себя дорогими вещами.
Он взял её руки и стал целовать. Эти руки знали его раньше, чем он научился ходить, а он сумел прожить столько лет, ни разу о них не вспомнив. Впрочем, мелодия оставалась. Даже сквозь всё, чем он отгородился от прошлого, она продолжала доходить до него по ночам.
— Простите меня. За то, что забыл. За все эти годы… За человека, которым я стал.
Договорить было трудно. Андрей с трудом переводил дыхание, но теперь уже не хотел прятать от неё ничего.
— Я смотрел на бедных так, словно между нами ничего общего. Даже не знал, откуда сам вышел. И сегодня… сегодня обвинил в краже женщину, которая делает то же, что делали вы. Продолжает заботиться, пока я обо всём забыл.
Ольга стояла у двери и беззвучно плакала. Пакеты, которые она каждый вечер несла сюда, вдруг соединили две жизни, разделённые столько лет. Хозяин, перед которым она ещё недавно защищалась, оказался у кровати потерянной для него матери. Теперь Ольга видела смысл в том, что прежде казалось лишь чередой унижений и неудач.
— Не надо просить прощения, мой хороший, — сказала Анна Степановна, погладив Андрея по волосам. — Ты здесь, живой. Больше я ничего и не просила. Каждый вечер молилась, чтобы ещё раз встретить тебя. Хоть глазами уже не увижу, а буду знать, что ты рядом. И вот ты пришёл. Домой вернулся.
Слабая ладонь двигалась так бережно, как прежде, когда надо было успокоить плачущего малыша. Андрей склонился к ней, постепенно переставая бороться со слезами. Боль ещё оставалась, но к ней примешивалось другое: утраченное не исчезло окончательно. Женщина, которую он забыл, дождалась. В этом бедном доме ему впервые за долгое время не требовалось ничего доказывать, чтобы иметь право остаться.
Покой нарушился внезапно. Из угла донёсся кашель — сдавленный, глубокий, тревожный. Андрей поднял голову. Ольга резко повернулась. Миша прижимал обе руки к груди, его лицо исказилось, рот ловил воздух, которого не хватало…
