Через неделю жизнь в особняке вошла в ритм. Завтрак в восемь, кабинет, письма, прогулка, обед, вечерняя музыка. Но вместе с привычкой пришло и другое — наблюдательность. Марта всё чаще ловила мелочи, которые не укладывались в образ беспомощного глухого человека, хотя каждая по отдельности могла иметь разумное объяснение.
Она уже знала, в каком шкафу лежат чистые скатерти, какие чашки Назар предпочитает утром, когда Семён Павлович проверяет почту и в какой час садовник закрывает теплицу. Привычка обычно успокаивает, но здесь она только подчёркивала несоответствия. Чем лучше Марта изучала дом, тем заметнее становились детали, которые не подходили к общей картине, как неправильно вставленные фрагменты мозаики.
Однажды утром она читала письма от управляющих филиалами. Она делала это негромко, скорее для себя, одновременно выписывая для Назара главные пункты. Рука задела чашку с чаем. Фарфор покатился к краю стола. Марта ахнула, но не успела даже привстать: Назар, не глядя в сторону чашки, поймал её точным движением, будто видел траекторию падения заранее.
— Спасибо, — сказала она растерянно.
Он лишь чуть улыбнулся и вернулся к документам. Позже на кухне Семён Павлович, заметив её задумчивость, объяснил:
— Назар Петрович стал невероятно чувствителен к вибрациям. Стол, пол, воздух — всё передаёт движение. Врачи говорят, организм иногда компенсирует утраченное.
Это звучало убедительно. Марта кивнула и больше не спорила, хотя в памяти всё равно осталось мгновение, когда рука Назара успела к чашке раньше её испуга. Но через день в саду он вдруг проследил взглядом чайку, которая появилась сбоку, почти бесшумно, со стороны, куда он не смотрел. Птица скользнула над кустами белой тенью, и его глаза двинулись за ней так естественно, будто он услышал взмах крыла. Ещё позже он указал на дальнюю изгородь и написал: «Кажется, там сегодня раскрылся новый куст».
Марта подошла и увидела цветущий шиповник, который накануне ещё стоял в бутонах.
— По запаху, — снова сказал Семён Павлович, хотя она ничего не спросила вслух. — У него теперь обоняние острее прежнего.
Объяснения складывались одно к другому, как аккуратно подогнанные доски. В каждой не было трещины, но вся конструкция почему-то не внушала прочности. Марта ещё не решалась назвать это подозрением, но внутри уже поселилось ощущение, что её мягко, почти незаметно отводят от какой-то двери, которую она пока не должна открывать.
Самое странное случилось поздним вечером. Она зашла в гостиную за забытой книгой и остановилась у приоткрытой двери. Назар сидел у проигрывателя с закрытыми глазами. Пластинка крутилась, звучал фортепианный концерт. И хозяин шевелил губами — не случайно, не бессвязно, а в точном ритме мелодии, будто мысленно подпевал хорошо знакомому произведению. На его лице не было ни грусти, ни напряжения; наоборот, он выглядел так, словно слышит музыку не памятью, а прямо сейчас, каждой нотой. Человек, который целый год не слышит, мог помнить мелодию. Но чтобы так точно попадать в каждый поворот — это казалось невероятным. Марта отступила бесшумно, не желая смутить его, но вопрос уже застрял в сознании острым осколком…
