Единственный раз за всю эту историю. Поводов плакать посерьезнее там и без того хватало. Затем началась переписка.
За семь лет у меня накопилось 41 письмо от них и, наверное, 130 моих. Все распечатки лежат у меня дома, в коробке из-под обуви. Я их не выбросил.
Я вообще ничего из тех лет не выбросил. Все эти годы дали результат: к 2007 году я свободно читал медицинские тексты по своей теме.
К 2010-му я уже говорил. Некрасиво, с ошибками, с чудовищным акцентом, но все-таки говорил. И меня понимали, и я понимал собеседников.
Я знаю английский не так, как знают его люди, которые учили его в школе. Я знаю его как человек, который выучил чужой язык с одной целью — чтобы моей дочери не отрезали ногу. Все те семь лет изнутри выглядели примерно одинаково. Один самый обычный рейс хорошо передает, как именно проходило это время.
Родной город, граница, несколько стран насквозь, разгрузка за рубежом, обратная загрузка, если повезет. 9–11 суток на круг. Я спал в кабине и ел то, что брал из дома.
Моя учеба выглядела так. Утром до выезда 40 минут с тетрадью на руле, в движении кассета по кругу. Я одну кассету слушал иногда по 9 дней подряд.
Вечером занимался еще час, если оставались силы. Статьи переводил на стоянках, и тут обнаружилась бытовая сложность, о которой я заранее даже не подумал. В кабине было темно.
Я купил налобный фонарь, и мужики на стоянках надо мной ржали года три. Потом перестали. Потом стали спрашивать.
«Коль, ну что там пишут?» В 2006 году около восьми месяцев я всерьез думал, что не осилю язык. Я тогда уперся в статью про механику растущих эндопротезов. Там были схемы и термины, которых нет ни в одном обычном словаре.
Я ее переводил три месяца. Три месяца одну статью. И в какой-то момент на дальней стоянке я сидел в кабине с этой статьей и понял, что не понимаю ни одного абзаца из десяти, и что мне 43 года, и что я идиот, который решил, что можно выучить чужой язык по кассетам.
Я в ту ночь дошел до заправки и впервые за два года в рейсе купил себе пиво, выпил одну банку и снова сел за словарь. Не потому, что был сильным, а потому, что другой возможности не было. Если я не разберусь в написанном, за меня никто не разберется, а решение все равно придется принимать мне…
