Крутилось: у меня квартира стоит 28. Я так и сказал вслух. Я сказал: «У меня квартира 28».
Сергей Михайлович посмотрел на меня и сказал: «Николай Павлович, я вам скажу вещь, которую врачам говорить не положено. Ампутация — это не приговор. Люди живут, работают, рожают детей, не убейтесь».
Хороший был мужик. Он умер в 2020-м. Тем временем лечение шло своим чередом: химию Соне начали в апреле, до операции назначили четыре курса.
Страшнее операции оказалась химия, особенно первая и особенно для ребенка. Сонье было 11. Волосы она потеряла на втором курсе за 4 дня.
Ирина мне рассказывала по телефону. Они сначала выпадали прядями на подушке, и Соня их прятала, собирала с подушки и выбрасывала в туалет, чтобы мать не видела. Потом Ирина сама взяла машинку и постригла ее налысо.
И постриглась налысо сама, чтобы дочери было не так тяжело. Я об этом узнал через 6 дней в рейсе недалеко от границы, и я тогда впервые в жизни съехал на обочину и не смог ехать дальше 40 минут. Соня в тот период перестала есть.
Не капризничала, а физически не могла. Тошнота такая, что от запаха воды рвало. Она за 2 месяца потеряла 9 килограммов при ее 38.
И вот одна вещь из тех месяцев, которую мне рассказала не Ирина, а медсестра, случайно много лет спустя. У них в отделении была девочка постарше, лет 14, Вика из соседнего города, и она умерла в мае между вторым и третьим курсом. И Соня, 11 лет, лысая, весом 29 килограммов, пошла к заведующему и попросила, чтобы ей сказали правду: она тоже умрет или нет.
Сергей Михайлович с ней разговаривал 40 минут, один на один, без матери. Что он ей сказал, я не знаю до сих пор, я ее никогда не спрашивал, а надо было. Медсестра сказала только, что Соня вышла из кабинета спокойная и в тот же вечер поела.
Мне про это рассказали в 2021-м, то есть 17 лет в моей семье жила история про то, как мой ребенок в 11 лет ходил выяснять, умрет он или нет. И я узнал об этом от постороннего человека в коридоре поликлиники.
Учить английский я начал в апреле 2004-го. Мне был 41 год. Логика была простая и, если честно, тупая.
В интернете, а интернет у нас тогда был по карточке и по модему, вся информация про эти протоколы и про эти протезы была не на русском. На русском было три страницы форума и один реферат. На английском было все: клиники, исследования, отчеты, форумы родителей, у которых детей уже прооперировали.
И главное, там были адреса, по которым можно написать. Я тогда сообразил одну вещь, и на этой мысли держались следующие семь лет. Если я найду переводчика, я буду знать то, что переводчик мне переведет.
А мне надо было знать все, включая то, о чем я не догадаюсь спросить. Учил я так. Купил толстый англо-русский словарь за 300 единиц местной валюты на рынке.
Купил самоучитель. Купил кассеты, 8 штук, потому что в кабине был кассетник. И дальше семь лет.
В рейсе кассеты, на стоянке словарь. Я вставал в пять, а следующие полтора часа до выезда сидел с тетрадкой. Я переписывал от руки статьи, которые распечатывал в интернет-клубе, и переводил их слово за словом.
В первый год одна страница действительно занимала у меня четыре часа. Ровно четыре часа на одну страницу, без всякого преувеличения.
Первое письмо в клинику я написал в июне 2004-го. Оно было длиной в 11 строчек; я писал его 9 дней и переписал 11 раз. Я до сих пор помню, что не мог сообразить, как правильно написать «Моей дочери 11 лет» и написал в итоге неправильно.
Мне ответили через четыре дня. Ответил не врач, а координатор международного отдела, женщина по имени Эмма. Она написала всего пять предложений, но в них было все, что мне тогда требовалось узнать.
В письме говорилось, что случай в принципе подходящий, что нужны такие-то документы, а предварительная оценка стоимости придет после их рассмотрения. Эти пять предложений я переводил час двадцать. Потом сел на кухне и заплакал…
