Меня зовут Николай Павлович Кравченко. На момент того ужина мне было 62 года. Я жил в небольшом городе и к тому времени 31 год проработал водителем-международником. Фура.
Тентованный полуприцеп, потом рефрижератор. Наш город для этой работы удобный. До границы сто с небольшим километров, и полстраны через нас идет на запад.
Я возил грузы в разные страны, а один из зарубежных рейсов, случившийся всего раз, оказался лучшим в моей жизни. Сейчас на пенсии, но подрабатываю. Три раза в неделю развожу хлеб по области.
Встаю в три ночи, и мне это нравится, потому что в три ночи дороги пустые, а я за 31 год отвык от дорог с людьми. Все это могло выглядеть так, будто я кому-то что-то доказал. Но я ничего не доказывал.
Я за всю жизнь ничего никому не доказал. Я просто делал то, что надо было делать, и в основном опаздывал. Жена у меня умерла в 2009-м.
Ирине было 44 года. С ней связана самая тяжелая часть моей жизни, без которой тот вечер в ресторане невозможно понять. Дочь у меня одна — София. На момент того ужина ей было 32 года.
Работает в проектной организации. Чертит инженерные сети. Живет отдельно, в другом районе.
Я к ней езжу по субботам с продуктами, хотя она давно взрослая и все покупает сама. Но у нас так заведено, и мы оба делаем вид, что это ей нужно. Английский появился в моей жизни не из-за рейсов. У дальнобойщиков он бывает, но плохой и специальный.
Погрузка, накладная, штраф, где заправка. Я так и начинал. Мой английский другой.
Мой английский начался 18 марта 2004 года, в четверг, в областной детской больнице, в кабинете на третьем этаже, где мне сказали, что у моей 11-летней дочери остеосаркома дистального отдела бедренной кости. Началось с колена. Она пожаловалась в январе, что болит после физкультуры.
Мы решили, что потянуло. Потом стало болеть по ночам, и она перестала говорить, что «болит», потому что дети быстро замечают тревогу родителей и начинают их беречь. Она терпела примерно шесть недель.
Я узнал случайно. Зашел ночью, а она сидит на кровати и держится за ногу. И когда увидела меня, сразу легла и сказала, что просто пить хотела.
Дальше рентген, потом онкодиспансер, потом биопсия. 18 марта нам сказали диагноз. Заведующий отделением Сергей Михайлович, мужик лет 50, объяснял нам с Ириной 40 минут и объяснял хорошо.
Я ему до сих пор благодарен, потому что он говорил как со взрослыми. Он сказал так: опухоль в нижней трети бедра.
Прогноз при современном лечении неплохой. До 70% пятилетней выживаемости. Но лечение долгое.
Химия, потом операция, потом снова химия. И вот про операцию он сказал главное, и с этого все началось. Он сказал: стандартная тактика в местной практике на сегодня — это ампутация на уровне средней трети бедра.
Мы ее делаем хорошо и с хорошим результатом по выживаемости. Есть другая тактика, органосохраняющая. Резекция и эндопротезирование.
Ставится онкологический эндопротез коленного сустава, растущий, с возможностью удлинения по мере роста ребенка. Это делают в нескольких центрах в мире. В местных клиниках пока единичные случаи, и опыта применения растущего протеза у детей почти нет.
Ирина спросила, сколько стоит. Он сказал: «Я не имею права называть цифры, я не турагент. Но по нашим прошлым пациентам порядок такой: от 50 до 80 тысяч условных единиц, вместе с пребыванием и последующими удлинениями».
Удлинений будет несколько, с интервалом года в полтора, до конца роста. Я сидел на стуле в кабинете, и у меня в голове крутилось только одно. И мне стыдно, но крутилось не про ногу и не про дочь…
