Дарина задумалась.
— Что снова почувствую злость.
— И что?
— Я не хочу быть злой.
— Злость не делает тебя плохой. Она когда-то тебя спасла.
— А если я почувствую жалость?
— Жалость тоже не обязывает тебя ничего делать.
Она посмотрела на него.
— Ты бы поехал?
Андрей не ответил сразу.
— Я не был на твоём месте. Но если бы мне казалось, что этот разговор может закрыть старую дверь, я бы поехал. Не открывать её заново. Именно закрыть.
Дарина кивнула.
Ночь была беспокойной. Ей снились обрывки: роддом, шарики на стене, кухня у деда, зал суда, красная краска на двери, маленький Даня на пляже, Максим у парковой дорожки, Ирина Богдановна у ворот садика. Все эти сцены смешивались, перетекали одна в другую, будто кто-то листал старый альбом слишком быстро.
Утром Дарина проснулась уставшей, но с решением.
— Я поеду, — сказала она Андрею за завтраком.
Он только кивнул.
— Я с тобой?
— Нет. Я сама.
— Хорошо. Но я буду рядом, если понадобится.
Она улыбнулась.
— Знаю.
Дорога до учреждения заняла почти два часа. Город за окном менялся: уютные улицы сменялись серыми окраинами, потом начались редкие дома, пустыри, старые деревья вдоль дороги. Здание стояло на краю тихого района — длинное, казённое, с облупленной краской на подоконниках и узкими окнами. Во дворе несколько пожилых людей сидели на скамейках, укутанные в пледы, даже несмотря на тёплый день. Кто-то смотрел в одну точку, кто-то перебирал пальцами край платка, кто-то тихо разговаривал сам с собой.
Дарина остановилась у калитки.
Ей вдруг захотелось уехать. Просто сесть в машину, развернуться, вернуться домой, испечь пирог, дождаться Андрея, позвонить Дане. Жизнь, которую она построила, была там — за спиной. А здесь пахло старостью, лекарствами и заброшенностью.
Но она всё-таки вошла.
Внутри было чисто, но бедно. Светлые стены, длинные коридоры, одинаковые двери, запах медикаментов, варёной каши и чего-то неуловимо печального. Молодая сотрудница на посту подняла глаза.
— Вы к Ирине Ковальчук?
Дарина не сразу отозвалась. Фамилия прозвучала странно, будто относилась к чужому человеку. Она давно не думала о свекрови как о живой женщине с документами, койкой, медицинской картой.
— Да.
— Она вас ждёт. Сегодня с утра спрашивала несколько раз. Проходите. Палата в конце коридора, у окна.
Дарина пошла по коридору. Каждый шаг отдавался тихим стуком. Из одной комнаты доносился телевизор, из другой — кашель. Где-то негромко плакала женщина. На стене висели выцветшие рисунки, сделанные, видимо, волонтёрами или детьми. Цветы, солнце, домики. Слишком яркие для этого места.
Палата была рассчитана на четверых. У дверей стояла пустая тумбочка, у окна — кровать, на которой лежала маленькая, высохшая старуха. Дарина сначала не узнала её.
Ирина Богдановна, когда-то громкая, властная, с тяжёлым взглядом и привычкой заполнять собой пространство, почти исчезла. От неё остались тонкие руки, кожа, похожая на сухую бумагу, впалые щёки, редкие седые волосы под платком и глаза — выцветшие, но всё ещё узнаваемые. Только прежнего приказа в них больше не было. Ни металла, ни торжества. Лишь страх, одиночество и усталость.
Она повернула голову на звук шагов.
— Дарина? — прошептала она.
Дарина остановилась у кровати.
— Здравствуйте.
Ирина Богдановна попыталась приподняться, но не смогла. Рука судорожно зашарила по одеялу, будто искала опору.
— Пришла… Я думала, не придёшь.
— Я тоже так думала.
Старуха закрыла глаза. По её виску медленно скатилась слеза.
— Спасибо.
Дарина села на стул рядом с кроватью. Стул был жёсткий, неудобный, с холодной металлической спинкой. Она сложила руки на коленях и стала ждать. Ей вдруг показалось, что говорить первой она не должна. Она уже когда-то слишком много объясняла, оправдывалась, доказывала. Теперь очередь была не её.
Ирина Богдановна долго молчала. Дышала тяжело, с паузами. Потом открыла глаза и посмотрела на Дарину.
— Я тебя почти не узнала.
— Много лет прошло.
— Ты красивая стала. Спокойная.
Дарина не ответила.
— А Даня? — голос старухи дрогнул. — Он взрослый уже?
— Взрослый.
— Похож на Максима?
— Нет.
Ирина Богдановна едва заметно вздрогнула.
— На кого же?
— На моего деда.
Она закрыла глаза. На лице мелькнуло что-то похожее на горькую улыбку.
— Тот старик… Он меня тогда испугал. В суде. В аэропорту ещё, когда поняла, что это он всё поднял… Я его ненавидела.
— Он защищал нас…
