Дарина продолжала преподавать. Студенты менялись, новые лица приходили на место старых, кто-то присылал ей потом фотографии своих работ, кто-то писал благодарности, кто-то просто встречал на улице и радостно здоровался. Она старела не резко, а постепенно: тонкие морщины у глаз, серебряные нити в волосах, привычка держать очки на цепочке, чтобы не искать их по всему дому.
Андрей стал для Дани настоящим отцом — не по крови, а по присутствию. Они переписывались, спорили, встречались во время редких приездов. Даня мог не сразу рассказать Дарине о трудностях, чтобы «не волновать», но Андрею писал честнее. Дарина делала вид, что не замечает, хотя замечала всё. И была благодарна.
О Максиме в доме почти не говорили.
Не потому, что имя было запрещено. Просто оно больше не имело власти. Иногда, когда Даня приезжал на каникулы уже взрослым, он спрашивал что-то о прошлом. Дарина отвечала спокойно. Не смягчала до лжи, но и не превращала рассказ в обвинительную речь. Он слушал, молчал, потом однажды сказал:
— Я рад, что ты ушла тогда.
Дарина посмотрела на него.
— Ты был совсем маленький.
— Значит, хорошо, что ты решила за меня.
Она долго хранила эти слова.
Ирина Богдановна исчезла из их жизни окончательно. По крайней мере, Дарина так думала. После смерти Максима и переезда прошло много лет. Не было звонков, писем, угроз, случайных встреч. Иногда в памяти всплывала согнутая фигура у ворот садика или отчаянный голос по телефону. Но это было так давно, что казалось сценой из чужой истории.
Дарина не искала новостей о ней. Не спрашивала у знакомых, не смотрела старые контакты, не пыталась узнать, где она и как живёт. Для неё эта женщина давно стала частью закрытой двери.
Но однажды, когда Дарине было уже почти пятьдесят, прошлое постучало снова.
Звонила мама.
Голос у неё был растерянный, осторожный, как в те дни, когда она сообщала неприятные новости и заранее боялась ранить.
— Доченька, ты сейчас можешь говорить?
Дарина стояла у кухонного окна, чистила яблоко для пирога. За окном Андрей убирал сухие ветки, а соседский кот сидел на заборе и наблюдал за ним с полным превосходством.
— Могу. Что случилось?
Мама помолчала.
— Объявилась Ирина Богдановна.
Нож остановился в руке.
— В каком смысле?
— Из социального учреждения позвонили. Она там. В доме для одиноких пожилых людей. Видимо, совсем плоха. Документы какие-то оформляли, нашли старые записи. Она указала тебя как родственницу.
Дарина медленно положила яблоко на доску.
— Я ей не родственница.
— Я знаю.
— Тогда почему звонят тебе?
— Сначала пытались найти тебя. Потом вышли на меня через старые контакты. Она просит, чтобы ты приехала.
— Зачем?
Мама вздохнула.
— Говорит, хочет попросить прощения. Боится умереть, не сказав тебе этого.
В кухне стало тихо. Даже звуки из сада будто отдалились.
Дарина посмотрела на свои руки. Пальцы были уже не такими молодыми, как тогда, когда она держала телефон в роддоме и слышала голос Максима. На коже появились тонкие линии, на безымянном пальце спокойно лежало кольцо Андрея. Сколько лет прошло. Сколько жизней уместилось между той ночью у подъезда и этим звонком.
— Я не хочу, мам, — сказала она наконец.
— Понимаю.
— Правда не хочу. Я не обязана.
— Не обязана.
— Тогда зачем мне ехать?
Мама молчала так долго, что Дарина подумала, связь прервалась.
— Может быть, не для неё, — сказала она наконец. — Для себя. Чтобы увидеть, что всё действительно закончилось. Чтобы не носить в себе последнюю занозу.
— Я думала, я уже не ношу.
— Может, и не носишь. Только ты сама это поймёшь.
После разговора Дарина долго стояла у окна. Андрей вошёл на кухню с охапкой веток, увидел её лицо и сразу положил всё у двери.
— Что случилось?
Она рассказала.
Андрей слушал молча, как умел только он. Потом налил ей воды и сел напротив.
— Ты поедешь?
— Не знаю.
— Чего ты боишься?
