— Знаю теперь.
Снова пауза.
За окном шевелились ветви старого дерева. На подоконнике стоял пластиковый стакан с водой, рядом — несколько таблеток в маленькой крышке. У кровати висел халат, такой тонкий и бесформенный, что от него становилось ещё тоскливее.
— Я долго думала, — сказала Ирина Богдановна. — Сначала злилась. На тебя. На него. На судью. На всех. Мне казалось, что ты у меня сына отняла. Сломала ему жизнь. Опозорила нас.
Дарина смотрела на неё спокойно.
— А потом? — спросила она.
— Потом Максим умер.
Голос старухи стал почти беззвучным.
— И я осталась одна. Совсем. Сначала думала, что ты виновата. Если бы дала деньги, если бы помогла, он бы жил. Я повторяла это всем. Себе тоже. Потому что иначе пришлось бы признать… — она сглотнула, — пришлось бы признать, что я сама всю жизнь его портила.
Дарина молчала.
— Я держала его возле себя, — продолжила Ирина Богдановна. — С детства. Всё решала за него. Что надеть, с кем дружить, куда идти, как жить. Мне казалось, это любовь. Я же мать. Мне лучше знать. А на самом деле я боялась остаться одна. Боялась, что он вырастет и уйдёт. Что у него будет своя семья, жена, ребёнок, а я стану ненужной.
Она повернула голову к окну. На её лице не было уже ни притворства, ни прежней театральной слабости. Болезнь и одиночество сняли всё лишнее, оставив только голую правду, позднюю и беспомощную.
— Когда ты родила Даню, я должна была радоваться. А я испугалась. Поняла, что теперь у Максима есть кто-то важнее меня. Ты. Ребёнок. Его дом. И я начала тянуть его обратно. Делала вид, что болею. Давила. Плакала. Требовала. Он был слабый, а я этим пользовалась.
Дарина слушала и чувствовала, что внутри не поднимается прежняя волна ярости. Странно. Когда-то такие слова могли бы разорвать её. Теперь они звучали как признание давно установленного факта. Она знала всё это без Ирины Богдановны. Просто теперь сама виновница наконец произносила это вслух.
— Деньги… — старуха закрыла лицо рукой. — Господи, эти деньги. Я ведь понимала, что они ваши. Что для ребёнка. Но у меня в голове было одно: мне надо, я хочу, я заслужила. Я всю жизнь прожила тяжело, почему мне нельзя? А вы молодые, заработаете ещё. Я так думала. Глупо. Жадно. Подло.
Она заплакала. Тихо, почти беззвучно. Не так, как тогда в офисе, когда падала на колени и кричала, чтобы все слышали. Теперь плач был слабым, некрасивым, старческим.
Дарина подала ей салфетку.
Ирина Богдановна взяла её дрожащими пальцами.
— Спасибо.
— Вы хотели попросить прощения, — напомнила Дарина.
Старуха кивнула.
— Да. Хотела. Только теперь понимаю, что просить легко, а вернуть нельзя. Нельзя вернуть тебе те ночи, когда ты плакала с ребёнком. Нельзя вернуть Максиму то, что я из него сделала. Нельзя вернуть Дане отца, каким он мог бы быть, если бы я не держала сына за горло своей любовью.
Она с трудом повернулась к Дарине.
— Прости меня. За роддом. За деньги. За суд. За травлю. За то, что пришла к твоей двери. За то, что называла тебя убийцей. За то, что пугала твоего ребёнка. За всё.
Слова повисли между ними.
Дарина опустила взгляд. Внутри было тихо. Не светло, не радостно — просто тихо. Она ждала, что в этот момент почувствует что-то большое: освобождение, слёзы, вспышку боли. Но ничего такого не произошло. Перед ней лежала старая больная женщина, которая слишком поздно поняла, что разрушила всё, к чему прикасалась.
И всё же эта женщина была частью её истории.
— Я вас простила, — сказала Дарина.
Ирина Богдановна перестала плакать и уставилась на неё, будто не поверила.
— Правда?
— Правда.
— Давно?
Дарина подумала.
— Наверное, не в один день. Сначала я просто перестала злиться каждый день. Потом перестала ждать, что вы поймёте. Потом перестала думать о вас. А сейчас… сейчас я не хочу нести это дальше.
Старуха закрыла глаза. На её лице появилось выражение усталого облегчения.
— Спасибо, — прошептала она. — Теперь мне легче.
Дарина встала.
— Мне пора.
— Подожди.
Ирина Богдановна зашарила рукой по тумбочке. Дарина машинально помогла открыть ящик. Внутри лежали очки, старая расчёска, носовой платок и маленький конверт. Старуха достала его и протянула Дарине.
— Возьми.
— Что это?
— Фотография. Максима. Молодого. Я сохранила. Пусть будет у Дани. Всё-таки отец.
Дарина не взяла конверт.
— Нет.
Ирина Богдановна смотрела на неё с мольбой.
— Почему?
— Потому что Даня сам решит, нужны ли ему фотографии человека, которого он не знал. А я не буду приносить ему прошлое, когда он его не просил.
— Но он же должен помнить…
— Он должен жить.
Старуха сжала конверт. Пальцы у неё дрожали.
— Ты всё такая же жёсткая.
Дарина посмотрела на неё без злости.
— Нет. Просто я наконец знаю границы.
Ирина Богдановна слабо кивнула. Конверт остался в её руке.
— Он правда не похож на Максима?
— Правда.
— Хорошо, — неожиданно сказала она. — Может, так и лучше.
Дарина подошла к двери. На пороге остановилась.
— Живите спокойно, Ирина Богдановна.
Старуха закрыла глаза.
— Спасибо, что пришла.
Дарина вышла в коридор.
Дверь за её спиной закрылась тихо, почти неслышно. Она прошла мимо поста, мимо выцветших рисунков на стене, мимо комнат, из которых доносились чужие голоса, кашель, телевизор. На улице остановилась у машины и долго не садилась за руль.
Воздух был прохладный, прозрачный. В небе медленно плыли облака. Где-то за забором кричала птица.
Дарина вдруг поняла, что не чувствует тяжести. Не стало внезапно радостно, прошлое не исчезло, память не стерлась. Но внутри будто закрылась последняя незапертая створка. Тихо. Без хлопка. Без торжества.
Она села в машину, положила руки на руль и несколько минут просто дышала.
Дом встретил её запахом пирога. Андрей всё-таки испёк его сам, хотя яблоки она так и оставила недочищенными. Получилось криво, тесто местами подгорело, начинка вытекла по краям, но на кухне было тепло.
— Ну как? — спросил он, внимательно глядя на неё.
Дарина сняла пальто, повесила на спинку стула.
— Всё закончилось.
Он подошёл ближе, но не стал обнимать сразу. Спросил глазами, можно ли. Она сама шагнула к нему и прижалась лбом к его плечу.
— Она попросила прощения?
