Олеся остановила запись. Фамилия ударила отдельно. Савченко. София. Где-то совсем рядом могла жить семнадцатилетняя девушка, которую она родила и не увидела. Девушка, чьи первые шаги, первые слова, болезни, страхи, смех и детские рисунки прошли мимо неё.
В спальне, в верхнем ящике комода, лежала старая папка. Олеся достала её дрожащими руками. Там были выписки, справка, снимок УЗИ, открытка с аистом, которую она так и не смогла выбросить. Документы, прежде казавшиеся печатью несчастья, теперь превращались в следы преступления.
Дата совпадала. Номер палаты совпадал. В одной выписке стояла фамилия Мартынюк. Подпись заведующего внизу — Литвиненко. Семнадцать лет эти имена лежали у неё дома, не вызывая ничего, кроме тупой боли.
Олеся подняла телефон и почти набрала Максима. Палец завис над зелёной кнопкой. Хотелось услышать его голос, закричать, потребовать правду, заставить его признаться немедленно. Но тут же всплыла другая картина: смятая записка в кармане брюк, ночной звонок матери, его слова в ванной — «я понял, что там написано».
Он знал.
Если она позвонит сейчас, он предупредит Валентину Львовну, старого врача, Мартынюк, кого угодно. Успеет уничтожить то, что ещё осталось. А может, доберётся и до семьи Савченко. До Софии.
Олеся медленно положила телефон на кровать. Кричать было нельзя. Бежать к свекрови — нельзя. Даже плакать слишком долго было нельзя. Правда лежала перед ней слабая, уязвимая, будто тот ребёнок, которого у неё уже однажды отняли.
Она вернулась в гостиную, сфотографировала пакет, браслет, бирку, крестик и флешку. Потом сняла на видео разбитый горшок, корни, землю, место возле книжного шкафа. Завернула находку в чистое полотенце, спрятала в коробку из-под обуви. Осколки сложила отдельно. Цветок с оголёнными корнями поставила в пластиковый таз.
Вечером позвонил Максим. Олеся долго смотрела на экран. Ответить было страшно. Не ответить — ещё опаснее.
— Ты дома? — спросил он привычно мягким голосом.
— Дома.
— Чем занималась?
Она посмотрела на тёмные полосы земли, которые ещё не успела отмыть у стены.
— Убиралась.
— Опять окна?
— Да.
— Не переутомляйся. Ты забываешь, что здоровье у тебя не железное.
Раньше она услышала бы заботу. Теперь слышала контроль.
— Я помню.
Пауза стала длинной. По комнате тянуло сырой землёй.
— А цветок? — спросил Максим. — Как он?
— Стоит.
— Где?
Олеся закрыла глаза.
— У окна. Там светлее.
На другом конце стало тихо.
— Я же просил не переставлять.
— Максим, это просто растение.
Он молчал несколько секунд, потом сказал слишком ровно:
— Ладно. Не сердись.
— Я не сержусь.
— Надеюсь, скоро приеду.
— Ты же говорил, на две недели.
— Посмотрим по делам. Может, получится раньше.
Она поняла: он испугался.
— Буду ждать, — произнесла Олеся.
Он попрощался коротко. Через несколько минут пришло сообщение: «Сфотографируй цветок».
Олеся прочитала фразу дважды. Потом подняла глаза на разбитую керамику у стены и поняла, что времени почти не осталось…
