Сообщение висело на экране как приказ. В гостиной пахло мокрой тряпкой, землёй и расколотой глиной. Растение лежало в тазу, корни торчали наружу, листья поникли, один надломился у основания.
Если отправить снимок, Максим всё поймёт. Если промолчать, заподозрит ещё быстрее. Олеся заставила себя набрать: «Позже. Вышла в магазин».
Ответ пришёл почти сразу: «Потом обязательно пришли».
И в этот момент растерянность впервые уступила место злости. Семнадцать лет он проверял её горе, как запертую дверь. Теперь испугался, что замок сорвали.
Ждать утра было нельзя. Олеся вымыла пол, собрала каждый черепок, завернула находку в полотенце и спрятала всё в дорожную сумку. Потом достала старую папку с выписками. Слова «осложнение», «невозможность беременности», «подпись врача» больше не были медицинскими формулировками. Они стали частью цепочки.
Она разложила на столе браслет, бирку, крестик и флешку, сняла на телефон каждую деталь: дату, номер палаты, фамилию, красную нитку, место, где пакет был спрятан. Потом записала короткое видео сухим, почти чужим голосом:
— Сегодня, после отъезда Максима Петровича Гончаренко, я разбила горшок с растением, доставленным курьером несколько дней назад. В земле под корнями обнаружила запаянный пакет. Внутри — предметы, связанные с моими родами семнадцать лет назад.
На кухонных часах было половина девятого. Ей нужен был новый горшок. На фотографии Максим должен был увидеть то, что ожидал.
В круглосуточном магазине точно такого не оказалось. Продавщица с бейджем «Зоя» показала остатки после сезона: похожая керамическая ёмкость другого оттенка, с более простым узором, но почти такой же высоты.
— Беру. И грунт. И перчатки.
— Ночью пересаживать будете? — удивилась продавщица.
Олеся посмотрела слишком резко.
— Цветок упал. Нужно спасти.
Через полчаса она вернулась домой, расстелила на полу старую простыню. Цветок оказался живучим: корни держали плотный ком, будто растение сопротивлялось и не хотело отдавать то, что уже отдало. Олеся перенесла его в новый горшок, засыпала землёй, утрамбовала поверхность и повернула так, чтобы на снимке различия терялись в тени.
К семи утра гостиная выглядела почти как раньше. Пол чистый. Цветок у окна. Осколки спрятаны. Пакет лежал там, где Максим не стал бы искать с первого взгляда.
В восемь двадцать Максим написал: «Доброе утро».
Олеся сделала снимок сбоку, так чтобы узор ушёл в полутень, и отправила: «Доброе. Вот твой цветок».
Он прислал сердечко и пожелал хорошего дня. Дрожь накрыла только тогда. Пока были дела, тело держалось. Когда дела закончились, страх вернулся.
Она положила флешку, браслет, бирку и крестик в металлическую коробку из-под печенья, туда же спрятала карту памяти с копией видео и распечатанные фотографии. Коробку завернула в шарф и поехала к Дарине Кравец, давней подруге. У Дарины была маленькая швейная мастерская во дворе старого дома, и она умела не задавать лишних вопросов.
— Мне нужно оставить у тебя коробку, — сказала Олеся. — Если я позвоню и скажу: «Подбери к юбке подходящую молнию», отдашь её только адвокату Мирославу Андреевичу Левицкому.
Дарина посмотрела на неё внимательно.
— Муж?
— И не только.
Подруга спрятала коробку в шкаф, потом достала ключи от машины.
— Тогда едем дальше…
