Мирослав Левицкий работал рядом с нотариальной конторой. Секретарь сказала, что весь день расписан, но адвокат, услышав фамилию Гончаренко, пригласил Олесю в кабинет.
Она рассказала всё: роды, смерть, которой не было, цветок, спрятанную записку, разбитый горшок, запись Надежды Савельевны. Когда прозвучала фамилия Савченко, ручка в пальцах Левицкого остановилась.
— Повторите.
— Савченко. Девочку, кажется, назвали Софией.
— В городе есть такая семья. Но сначала разберём то, что у нас уже есть.
Он досмотрел запись до конца, потом долго молчал.
— Олеся Романовна, одного видео мало. Браслет, бирка и крестик могут стать важными, если подтвердится их происхождение. Для личной уверенности частная лаборатория подойдёт, но для суда понадобится официальная экспертиза. И ещё: с этого момента вы не говорите с мужем о находке.
— А если он вернётся раньше?
— Тем более. Не спорьте с ним по телефону. Не выдавайте, где доказательства. Нам нужны подтверждения, а не эмоциональный взрыв.
Он составил список: копии документов, описание находки, фотографии, чек на новый горшок, курьерская служба, свидетели из роддома, поиск семьи Савченко, проверка Надежды Мельничук и Раисы Дорошенко.
— Надежда Савельевна назвала Раису Ивановну, — сказала Олеся. — Медсестру.
— С неё и начнём. Только не давите. Испуганный свидетель может навредить сильнее, чем молчащий.
Адрес Раисы нашли к вечеру через бывшую сотрудницу роддома. Олеся поехала одна. Ей нужно было увидеть лицо человека, который был рядом с той ночью.
Раиса Ивановна жила на первом этаже старой пятиэтажки. Дверь открылась на цепочку.
— Вам кого?
— Раису Ивановну Дорошенко.
— Это я. По какому вопросу?
— Надежда Савельевна Мельничук передала мне запись. О родах в старом роддоме. Семнадцать лет назад. Моя фамилия — Гончаренко.
Цепочка тихо звякнула. В узкой щели показалось лицо с глубокими морщинами вокруг губ.
— Какая запись?
— О том, что моя дочь родилась живой.
Дверь закрылась. Олеся решила, что её не пустят, но через несколько секунд цепочку сняли. В квартире пахло лекарствами и жареным луком. Раиса Ивановна опустилась на табурет так, словно ноги перестали держать.
— Надя умерла? — спросила она.
— Похоже, незадолго до того, как мне передали цветок.
— Цветок?
Олеся достала фотографию крестика. Медсестра закрыла рот ладонью.
— Господи…
— Вы его помните?
— Я не хочу снова в это лезть.
— Моего ребёнка забрали живым. Как мне спрашивать иначе?
За стеной громко включили телевизор. Чужой смех из передачи прозвучал издевательски.
— Девочка закричала, — наконец сказала Раиса. — Слабо, но закричала. Надя держала её. Потом Инесса Павловна велела перенести младенца в бокс. Утром в журнале уже была смерть. Тела я не видела. В морг при мне никого не передавали. Литвиненко спорил с Мартынюк о деньгах и чужих документах. А потом мне велели забыть ночь, если хочу работать и не стать крайней.
— Максим был там?
Раиса закрыла глаза.
— Утром. С матерью. Валентина Львовна говорила с Литвиненко. Ваш муж стоял рядом. Потом они вышли через служебную дверь.
— Вы сможете повторить это официально?
— Нет. Меня раздавят.
— Вы брали деньги?
— Нет. Я всю жизнь этим давлюсь, но денег не брала. Мне пригрозили, что повесят гибель ребёнка на смену. Я испугалась.
У двери Раиса вдруг остановила Олесю.
— У девочки была родинка. Слева, возле ключицы. Маленькая, вытянутая. Надя ещё сказала: будет как у матери.
На улице Олеся села на лавку у подъезда. В сумке лежал диктофон, но она не включала его тайно. Ей нужен был не страх, а свидетель, который однажды решится подписаться под правдой…
