Удар в дверь был такой, что с притолоки посыпалась известка.
Оксана вскочила из-за стола, где сидела над дочерью, и зажала рот ладонью, чтобы не закричать. Софийка лежала на лавке у печи, и дыхание выходило из неё короткими рваными толчками, с присвистом. Ей было семь лет.
Губы у девочки за последний час из бледных стали тёмными, почти синими, и Оксана уже не знала, что страшнее: этот свист или то, что между толчками наступала тишина, в которой казалось, что дочь не дышит вовсе. Снова удар. И голос, хриплый и сорванный.
— Открой! Слышишь? Открой! Замёрзну!
Она не двинулась. Прижала к груди мокрое полотенце, которым весь вечер обтирала Софийке лоб, и стояла не дыша. В деревне на тридцать дворов о беглом заключённом знали все.
Третий день о нём шептались на колонке. Ушёл с лесопилки за рекой, где заключённых держали на расчистке. Восемь лет за то, что человека убил.
И убил, говорили, страшно. Бабка Ганна крестилась и запирала ставни на засов. Мужики держали топоры у крыльца.
Кто-то видел его накануне у силосной ямы. Здоровый, чёрный, как головня. Прошёл стороной и не оглянулся.
— У меня ребёнок! — крикнула Оксана в дверь.
И собственный голос показался ей чужим.
— Уходи! Тут люди! Тут мужики!
— Нет тут мужиков! — отозвался голос спокойнее.
Будто человек по ту сторону уже всё про неё знал.
— Один свет на всю улицу — твой. Открой, баба! Замёрзну — на твоём пороге найдут.
Софийка застонала, тоненькая и без сил. И этот звук решил всё. Мать откинула засов.
В сенях стоял огромный заиндевелый человек в драном ватнике, с лицом, почерневшим от мороза. Глаза у него были светлые и совершенно трезвые. Он шагнул внутрь, принеся с собой клуб белого пара и запах холода и хвои, и сразу, ещё с порога, повернул голову на звук, туда, к лавке, где металась девочка.
— Давно так? — спросил он, не здороваясь.
— Что давно?
Оксана встала между ним и дочерью, раскинув руки, как наседка. Он не ответил, отодвинул её плечом, не грубо, а так, как отодвигают, не замечая.
Опустился на колени у лавки, стянул заскорузлую рукавицу зубами, положил ладонь Софийке на лоб, помедлил, потом откинул одеяльце и провёл рукой по животу, чуть надавив справа внизу. Девочка вскрикнула и подтянула колени. Человек замер, лицо его не дрогнуло, но он медленно выдохнул через нос, долго, до конца.
Снова надавил, теперь левее, мягче, прислушиваясь пальцами к чему-то, чего Оксана не видела и не понимала.
— Сколько ей?
— Семь.
— Когда заболела?
— Со вчерашнего.
— Думала, простыла. — Оксана сглотнула. — Утром ныла, что в боку колет.
— Я ей грелку. К обеду её чуть отпустило, я и обрадовалась, а к ночи скрутило и уже не отпускает. До райцентра далеко, дорогу замело по пояс.
— Я звонила фельдшеру, телефон молчит. Я ничего не могу.
Он встал.
Был он на голову выше её, и в низкой избе казался не к месту, как медведь, вставший на дыбы под потолком.
— Грелку, — повторил он глухо, будто это слово ему чем-то отозвалось. — Тепло на это место класть нельзя было.
Он не упрекал, просто называл вещи.
— Аппендикс лопнул. К обеду её отпустило, потому что он и лопнул.
— Гной пошёл в живот. До утра она у тебя не доживёт, и до райцентра её не довезти.
Оксана прислонилась к стене.
Ноги не держали.
— Ты-то почём знаешь? — прошептала она.
Он посмотрел на неё, и в этом взгляде было что-то такое, отчего она поверила раньше, чем он сказал.
— Знаю. Грей побольше воды. Самые острые ножи в доме.
— Нитки покрепче. Суровые, шёлковые. Всё, что есть.
— Иголку и самогон. Есть самогон?
— Что ты задумал? — выдохнула она. — Ты в своём уме? Какой нож?
— Другого утра не будет, — сказал он ровно…👉Продолжение, нажмите на кнопку «Вперед» под рекламой👇👇👇
