Она купила этот крестик за два месяца до родов в маленькой церковной лавке. Максим тогда смеялся, что ребёнок ещё не появился на свет, а его уже пытаются защитить от всего мира. Перед родами Олеся отдала крестик Надежде Савельевне Мельничук, акушерке с мягким лицом и усталыми глазами. Та сказала, что правила не позволяют сразу надевать новорождённым посторонние вещи, но всё же спрятала крестик в карман халата и пообещала сделать, что сможет.
После сообщения о смерти дочери Олеся спрашивала о крестике. Медсестра отвела взгляд и сказала, что ничего не знает. Максим попросил не цепляться за вещи, когда у них такая беда. И Олеся замолчала.
Теперь крестик лежал на её ладони.
Она почти доползла до дивана, вытащила из пакета флешку и долго смотрела на ноутбук. Нужно было включить. Нужно было узнать. Но страх сдавил горло так, что даже воздух казался сухим и острым.
Флешка открылась сразу. Внутри были одна папка и один видеофайл.
Олеся нажала на него.
На экране появилась пожилая женщина в домашней кофте. За её спиной стоял шкафчик с лекарствами, на стене висели часы. Женщина долго молчала, глядя в камеру, словно собиралась с силами не для рассказа, а для признания.
— Олеся Романовна, если вы смотрите эту запись, значит, я успела передать вам то, что должна была отдать много лет назад. Меня зовут Надежда Савельевна Мельничук. Я принимала ваши роды.
Олеся зажала рот ладонью.
— Ваша девочка не умерла. Она родилась слабой, но живой. Сначала не кричала, потом всё-таки подала голос. Я держала её на руках. Крестик, который вы просили передать, был рядом. После этого ребёнка забрали в отдельный бокс, а вам сказали, что спасти малышку не удалось.
Запись прервалась кашлем. Надежда Савельевна отпила воды и продолжила уже тише:
— Приказ шёл от Бориса Степановича Литвиненко. Инесса Павловна Мартынюк оформляла бумаги. Ваш муж знал. Его мать тоже знала. Утром я видела Валентину Львовну в служебном коридоре. Она говорила с Литвиненко. Потом появился Максим Петрович. Ему передали конверт. Я не знаю, сколько там было, но после этого в журнал внесли другую запись.
Олеся захлопнула ноутбук.
Мир вокруг не рухнул — он будто сдвинулся на несколько сантиметров, и всё знакомое стало опасным. Она закрыла глаза, но сразу увидела роддом. Жёлтый свет ночника. Белую дверь. Боль внизу живота. Максима рядом. Его ладонь на её плече. Голос над ухом: «Не мучай себя. Не надо смотреть».
У окна стояла Валентина Львовна, прижимала платок к губам и не плакала. Потом была инъекция. Провал. Утро.
— Где она? — шептала тогда Олеся.
— Её уже забрали, — ответил Максим. — Так положено.
— Я хочу проститься.
— Ты после тяжёлой операции. Тебе нельзя.
И она поверила. Потому что он носил ей чай. Спал в кресле. Не пускал лишних людей. Держал её руку, когда она просыпалась от ужаса. Олеся снова открыла ноутбук.
Надежда Савельевна говорила дальше:
— Я боялась. Стыдно признавать, но боялась потерять работу, жильё, всё. Нас заставили молчать. Раисе Ивановне Дорошенко угрожали делом, если она станет рассказывать. Кто-то взял деньги, кто-то испугался. А теперь я умираю и понимаю: молчание тоже преступление.
Она подняла к камере крестик.
— Это было при вашей дочери. Я сохранила. На первом браслете нет отметки о смерти, потому что его сняли до подмены документов. Ищите Литвиненко. Ищите Мартынюк. Ищите фамилию Савченко. Девочку, кажется, назвали Софией. Больше я ничего не знаю. Простите меня, если сможете…
