Он отключился, прежде чем Олеся успела перевернуться и притвориться спящей по-настоящему. Она лежала лицом к стене и слушала, как муж осторожно возвращается в спальню. За годы брака она научилась распознавать ложь ещё до того, как ей начинали врать. Иногда удобнее было молчать. Иногда молчание казалось единственным способом сохранить хрупкое равновесие.
На следующий день Максим собирал чемодан. У двери он снова задержался возле цветка, поправил горшок на подставке, как будто проверял не растение, а запор на сейфе.
— Поливать часто не нужно, — сказал он.
— Откуда такие познания?
— Прочитал.
— Ты?
— Олеся, давай без этого. Главное — до моего возвращения не пересаживай. Керамика хорошая, сейчас такую не найдёшь. Я сам потом посмотрю.
— Максим, это всего лишь цветок.
Он обернулся слишком резко.
— Для тебя всё «всего лишь», пока не сломается.
Слова повисли между ними, тяжёлые и нелепые. У самой двери он поцеловал её в щёку.
— Позвоню вечером.
— Хорошей дороги.
Первый день без него прошёл тихо. Вечером Максим набрал из гостиницы, спросил о счёте за электричество, о соседях, о том, не звонили ли из службы доставки. Потом вдруг сказал:
— А растение как?
— Стоит.
— На месте?
— А куда ему деться?
— Ты любишь всё двигать.
После разговора Олеся подошла к горшку. Земля возле ствола будто немного просела, словно её когда-то вынимали и в спешке прижимали обратно. На керамике виднелась тонкая царапина, похожая на след ножа. Она наклонилась ближе, но ничего не нашла.
На третий день она решила вымыть окна. Цветок мешал пройти к углу, но, вспомнив просьбу Максима, Олеся сначала оставила его на месте. Это показалось ей смешным: взрослый человек боится переставить горшок в собственной гостиной.
Она вымыла одно стекло, потом второе. На полу осталась мокрая полоса. Олеся шагнула назад, пятка скользнула, рука задела широкий лист. Подставка качнулась. Тяжёлый горшок медленно пошёл в сторону, и в следующее мгновение раздался глухой удар.
Керамика раскололась. Земля вывалилась плотным комом, корни обнажились, листья легли на бок. Олеся вскрикнула и вжалась спиной в стену.
— Господи, он меня убьёт, — прошептала она и тут же разозлилась на собственный страх. — Не убьёт.
Но будет смотреть так, будто она разбила не горшок, а что-то гораздо более важное.
Она присела, стала собирать осколки, осторожно отодвигая землю от корней. У самого основания пальцы наткнулись на плотный целлофан. Сначала Олеся решила, что это обрывок упаковки или дренажная плёнка. Потянула. Пакет не поддался.
Он был закопан глубоко, почти под корневищем. Олеся принесла с кухни нож, подцепила плотный ком и вытащила свёрток, обмотанный широким, потемневшим по краям скотчем.
Внутри что-то лежало. Она долго не решалась разрезать упаковку. В голове мелькали деньги, чужие украшения, документы Максима, всё что угодно, только не то, что выпало первым.
Браслет.
Жёсткая пожелтевшая полоска с потёртой печатью. Такие надевали новорождённым в роддоме. На браслете стояла фамилия Гончаренко. Палата шесть. Девочка. Три килограмма. Ниже — дата.
Следом из пакета выскользнула бирка, потом маленький крестик на красной нитке. Тот самый. Олеся узнала его мгновенно, хотя серебро потускнело, а нитка стала почти бурой…
