Он отвёл взгляд первым. Это было почти признание.
— София выросла нормально, — сказал Максим уже тише. — Учится, здорова, живёт с приличными людьми.
— Не произноси её имя.
— Ты сама хотела правду. Вот она. Девочка получила жизнь лучше той, которую мы могли дать. Что бы ты получила? Пелёнки, больницы, пустой холодильник и депрессию?
— Я получила пустую детскую кроватку и приговор, что детей больше не будет.
Олеся взяла заранее собранную сумку.
— Я подаю на развод.
— Ты никуда не пойдёшь.
— Отойди.
Он преградил путь.
— Запись покойной рассыплется. Савченко подключат адвокатов и сделают вид, что ты нестабильна. София тебя возненавидит. В её документах другая мать.
— Значит, ей скажут почему.
— Ты ей никто.
— Я дала ей жизнь. Ты отнял у меня возможность стать матерью.
Максим схватил ремень сумки. Олеся не стала вырываться. Она достала телефон и нажала вызов Левицкого.
— Мирослав Андреевич, Максим вернулся. Не выпускает меня из квартиры.
Муж отпустил ремень так быстро, будто обжёгся. Из динамика прозвучал голос адвоката:
— Олеся Романовна, включите громкую связь и идите к двери. Максим Петрович, любая попытка удерживать супругу будет отдельным заявлением.
Максим отступил.
— Иди. Но потом не проси защитить тебя от последствий.
— Я уже попросила. Не тебя.
Через час Олеся сидела в мастерской Дарины. Между лоскутами ткани на столе стояла металлическая коробка. Левицкий осмотрел пакет, флешку, фотографии, крестик, браслет и бирку.
— Теперь передаём официально. До протокола лишний раз не трогать.
— Он признался, что видел дочь живой.
— Записали?
— Нет. Я думала только о том, как выйти.
— Ничего. Если он потеряет контроль, слова всплывут снова.
Олеся подписала доверенность и заявление о разводе. В строке причины адвокат написал сухо: семейные отношения прекращены, дальнейшая совместная жизнь невозможна.
В тот же день следователь Нагорный принял предметы через протокол. Он не обещал результата.
— Будет проверка. С вами свяжутся при необходимости.
— Максим уже знает.
— Тогда берегите себя и не вступайте в переговоры без адвоката.
Больше он ничего не добавил.
В архиве городской больницы сотрудница доставала из пыльных коробок старые журналы роддома. Нагорный листал страницы в перчатках при понятых. В одной графе напротив фамилии Гончаренко значилось: девочка, вес три килограмма. На следующем листе, сделанном другим почерком, появилась отметка о смерти. Подпись Мартынюк была выведена поверх исправления.
Раиса Дорошенко пришла на допрос через два дня.
— Я больше не могу спать, — сказала она у двери кабинета.
Она говорила тихо, но повторила главное: девочка родилась живой, Мартынюк забрала её в отдельный бокс, Литвиненко приказал переписать журнал, Валентина Львовна приезжала утром, Максим стоял возле служебного выхода.
— Деньги вы получали? — спросил следователь.
— Нет. Мне угрожали. Сказали, что уволят и обвинят в гибели младенца.
Раиса подписала протокол и заплакала в коридоре.
Инесса Мартынюк работала теперь в частной клинике. В её старом ежедневнике нашли инициалы, даты, суммы и слово «посредник». Когда она узнала о показаниях Раисы, прежняя уверенность исчезла.
— Литвиненко всё решал, — сказала она. — Я оформляла медицинскую часть. Семья, которая забрала девочку, думала, что платит за ускорение оформления. Им никто не говорил о настоящей матери.
— Муж знал?
— Знал. И его мать. Они пришли добровольно…
