Начальник закрытого учреждения Марк Рудин не выносил людей, которые осмеливались спорить с ним при свидетелях. Особенно если этот человек был женщиной в форме, недавно появившейся в его подчинении и уже успевшей показать характер. Лера Данилова работала здесь всего несколько недель, но за это время Рудин не раз ловил себя на раздражении: она не умела льстить, не склоняла голову перед грубостью и не спешила выполнять приказы, от которых пахло грязью.
В тот день терпение начальника лопнуло. Он потребовал, чтобы она сделала вид, будто ничего не заметила. Нарушение должно было исчезнуть из памяти так же легко, как исчезали здесь многие неудобные вещи. Но Лера подняла на него глаза и произнесла ровно, без дрожи:
— Я не буду прикрывать то, за что потом придется отвечать совестью.
Комната словно вымерла. Охранники, стоявшие рядом, перестали двигаться и переглянулись так, будто она только что нажала на невидимую кнопку взрывателя.
Рудин медленно повернул голову.
— Повтори.
— Я сказала, что не стану покрывать ваши дела, Марк Рудин.
В ее голосе не было вызова напоказ. И именно это бесило его сильнее всего. Она не играла в смелость, не пыталась произвести впечатление. Она действительно не собиралась отступать.
— Ты решила, что можешь здесь что-то менять? — тихо спросил он, и в этой тишине было больше угрозы, чем в крике. — Запомни, Данилова: здесь ты ничего не значишь.
Лера выдержала его взгляд. Внутри все сжалось, но снаружи она осталась неподвижной.
Рудин приблизился почти вплотную и, наклонившись к ней, сказал так, чтобы слышала только она:
— Посмотрим, сколько в тебе принципов останется после ночи в шестой камере.
Лицо Леры не дрогнуло. Но Марк заметил в ее глазах короткую, едва заметную тень. Этого ему хватило.
— В шестую, — бросил он охранникам. — Немедленно.
Двое мужчин взяли Леру под руки. Сопротивляться она не стала. Гордо поднятая голова была ее последней защитой.
— Думаете, я сломаюсь?
