В коридоре стало так тихо, что слышно было, как где-то за стеной хлопнула соседская дверь. Валентина схватила сумку.
— Максим скоро приедет. Он сам это решит.
— Пусть попробует.
Свекровь ушла, хлопнув дверью. Через минуту Олеся переслала запись Левицкому. Ответ пришёл почти сразу: «Сохраните оригинал. Никуда не выкладывайте. Это важно».
Олеся приложила к щеке мокрое полотенце и подошла к окну. Внизу Валентина говорила по телефону, размахивая свободной рукой. Позднее Олеся получила сообщение от Тараса Савченко: «Ирина не готова к встрече. Я проверяю документы. Прошу не подходить к Софии».
Она ответила: «Не подойду. Но я подала заявление. Теперь это не только личный разговор».
Ответа не было.
В одиннадцать вечера пришло уведомление на общую почту: билет Максима изменён. Прилёт следующим утром.
Олеся собрала сумку с несколькими вещами, документами и лекарствами. Ночевать дома всё же осталась. Если уйдёт сейчас, Максим поймёт, что доказательства не в квартире. Если останется, выиграет несколько часов.
Утром она услышала ключ в замке раньше, чем успела налить чай. Максим вошёл с чемоданом, не позвал её по имени, не улыбнулся. Пальто висело на плече, лицо было усталым после дороги, но глаза смотрели остро и холодно.
Он поставил багаж у стены и прошёл прямо в гостиную. Олеся стояла у кухонного проёма.
— Ты рано.
— Дел было меньше, чем думал.
Он остановился возле растения, провёл пальцем по краю нового горшка, потом присел и потрогал землю у ствола. Медленно повернул голову.
— Как ты догадалась, что тайник был в корнях? Я ведь записку тебе не показывал.
Олеся почувствовала, как в груди что-то оборвалось и стало твёрдым.
— Значит, записка была.
Максим поднялся.
— Где пакет?
— Не здесь.
— Ты не представляешь, во что влезла.
— Я наконец увидела браслет своей дочери.
— Старый мусор. Запись больной женщины. Пара вещей без происхождения.
— Крестик я купила сама. Передала Надежде Савельевне перед родами. И я сделала тест ДНК с волосами Софии — с её расчёски.
— Ты украла расчёску у девочки? — он почти усмехнулся. — Ты понимаешь, как это звучит? У тебя и после операции были провалы. Ты не всё помнишь.
— Я помню, как просила показать ребёнка. Помню, как ты сказал, что нельзя. Помню твою мать у окна. Она тогда даже не плакала.
— Мама держалась ради тебя.
— Она вчера знала имя Софии, хотя я его не называла.
Максим отвернулся к растению.
— Мама наговорила лишнего.
— Ты видел её живой?
Он молчал.
Олеся сделала шаг из кухни. Ноги были ватными, но голос не дрогнул.
— Ответь. Ты видел нашу дочь живой?
— Не начинай.
— Видел?
Максим ударил ладонью по стене.
— Да! Видел. Один раз. На минуту. И что это меняет?
Олеся схватилась за спинку стула.
— Всё.
— Ничего. Тогда уже решали врачи. Литвиненко сказал, что ребёнок слабый, а ты можешь не выкарабкаться.
— Врачи решали или ты?
— Мать говорила: если ты узнаешь, окончательно сорвёшься.
— И вы продали её?
— Не смей.
— Сколько?
Он подошёл ближе.
— У меня были долги. Большие. Я сорвался на ставках. Потом люди пришли к матери. Ей нужна была срочная операция. Литвиненко предложил выход.
— Выход?
— Девочка попала в обеспеченную семью. Савченко мечтали о ребёнке. У них дом, связи, деньги.
— А я?
— Ты была на грани. Если бы тебе отдали больного младенца, ты бы умерла вместе с ней.
— Ты решил за меня.
— Я спасал нас.
— Ты спасал себя.
Максим рассмеялся коротко, зло.
— Легко судить спустя годы. Тогда за дверью стояли люди, которым я должен был столько, что нас бы вынесли из квартиры вместе с мебелью. Мать могла не пережить операцию. А ты лежала с трубками и бредила крестиком. Что мне оставалось?
— Быть человеком…
