Максим позвонил через час.
— Ты странно отвечаешь на сообщения.
— Устала.
— Зачем ездила сегодня в центр?
Олеся похолодела.
— За лекарствами.
— В центр? У нас рядом аптека.
— Нужная была возле старой поликлиники.
— Понятно.
Он не поверил. Она слышала это по ровной интонации.
— Когда возвращаешься? — спросила Олеся.
— Скоро. Делаю всё, чтобы закрыть вопросы раньше.
— Зачем торопиться?
— Соскучился.
— Я тоже.
После разговора она сразу набрала Левицкого.
— Максим спросил, почему я была в центре.
— Значит, он следит за картой, телефоном или машиной. Проверьте семейный доступ. Геолокацию можно отключить, но без резких движений. Завтра подаём заявление.
— Уже?
— После звонка Савченко и реакции мужа тянуть нельзя.
На следующий день в десять утра Олеся сидела рядом с адвокатом в приёмной у следователя. Артём Викторович Нагорный принял их спокойно, без показной строгости.
— Когда нашли пакет?
— Недавно. После отъезда мужа.
— Почему не обратились сразу?
— Муж мог уничтожить следы. Он получил цветок первым и спрятал записку.
— Записка сохранилась?
— Нет. Он забрал её.
— Текст видели?
— Нет.
Нагорный сделал пометку.
— Вещественные предметы где?
— В сохранности. Готова передать официально.
— Хорошо. По записи Мельничук проведём проверку. По роддому запросим документы. По семье Савченко — без самодеятельности. С несовершеннолетней никто не общается без законных представителей. Понятно?
— Да.
— Тайный тест?
Олеся замерла. Левицкий ответил вместо неё:
— Он не заявляется как доказательство. Только как причина для обращения.
Следователь посмотрел на Олесю.
— Вам придётся набраться терпения. Я не буду сообщать каждый шаг. Самовольные разговоры с врачами, свидетелями и семьёй девушки навредят делу.
— Я уже говорила с Тарасом Савченко. И с его женой по телефону.
— Больше не надо.
На улице Олеся спросила адвоката:
— Он поверил?
— Следователь не обязан верить. Он обязан проверять.
К вечеру Валентина Львовна появилась без звонка. Олеся открыла дверь и сразу поняла: свекровь пришла не за чаем. На ней был дорогой серый костюм, губы сжаты в тонкую линию.
— Максима нет, — сказала Олеся.
— Я к тебе.
Валентина вошла так, будто квартира принадлежала ей. Остановилась у гостиной, посмотрела на цветок.
— Прекрати.
— Что именно?
— Копаться в старом роддоме. Размахивать бредом умирающей акушерки. Поднимать фамилии, которые тебе ничего не дадут.
— Кто вам сообщил?
— У меня остались знакомые. Люди уважают тех, кто умеет быть благодарным.
— Значит, правда вас испугала.
— Ты была тяжело больна. Ты половины не помнишь.
— Зато вы помните всё.
— Я помню, как мой сын чуть не сошёл с ума из-за твоего состояния.
— Из-за моего состояния или из-за денег?
Лицо Валентины дрогнуло. Совсем чуть-чуть, но Олеся заметила.
— Ты не понимаешь, во что лезешь.
— Впервые понимаю.
— Девочка выросла в хорошей семье. Ей дали дом, образование, имя. Ты хочешь ворваться и объявить себя матерью?
— Я её родила.
— Родить мало.
Фраза ударила спокойно и точно. Олеся не отступила.
— Сколько стоила моя дочь?
Валентина шагнула вперёд и ударила её по щеке. Звук был короткий, сухой. Олеся медленно подняла голову, достала телефон и включила диктофон, не пряча.
— Повторите.
— Ты с ума сошла?
— Повторите, что девочка меня не знает. И объясните, откуда вам известно, о ком речь.
Свекровь отступила к двери.
— Ты пожалеешь.
— Уже жалею. О том, что верила вам.
— София тебя возненавидит.
Олеся впервые услышала имя дочери из уст Валентины. Без подсказки. Без вопроса.
— Значит, вы знаете её имя. Следили за её жизнью…
