Он поднял голову.
— На брак?
— Да.
Никита помолчал, потом сел напротив.
— Скажу честно. Только не обижайся.
— Не обижусь.
— Я почти всю жизнь один. Мать умерла, когда я был совсем молодым. Отца не стало еще раньше. Выучился, приехал сюда, остался. Люди ко мне хорошо относятся, фельдшер здесь нужен всегда. Но своего дома у меня не было. Семьи не было. Ребенка тем более. А мне уже за тридцать. Когда твой отец приехал и объяснил, я подумал…
Он потер ладони, будто слова давались нелегко.
— Подумал, что мне предлагают сразу все, чего у меня никогда не было. Дом. Жену. Ребенка. Я понимаю, как это звучит. Понимаю, что тебе больно и несправедливо. Но я решил: если ты согласишься жить рядом, я буду благодарен. И постараюсь сделать так, чтобы тебе хотя бы не было страшно.
Алина смотрела на него и не знала, что ответить. Внутри что-то медленно качнулось, как старые часы, которые долго стояли, а потом вдруг снова пошли.
— Мне не страшно, — сказала она наконец. — Странно. Но не страшно.
Никита улыбнулся едва заметно. Не победно, не сладко. Так улыбается человек, с души которого сняли небольшой, но тяжелый камень.
В тот день он ушел в медпункт, а Алина осталась одна. Она ходила по комнатам, рассматривала вещи, привыкала к дому. В маленькой комнате над топчаном висела полка с книгами. Медицинские справочники — понятно. Но рядом лежал тонкий томик стихов в зеленом потертом переплете.
Алина взяла книгу осторожно. Такой же томик она в детстве таскала из отцовской библиотеки, пока не потеряла. Этого поэта она любила с шестнадцати лет. У Григория стояло целое собрание сочинений — роскошное, за стеклом, почти не тронутое руками. А у Никиты была одна маленькая книга с загнутыми уголками страниц.
Алина открыла ее наугад. Между страницами лежала сухая травинка. Закладка оказалась на ее любимом стихотворении — том самом, которое она когда-то переписывала в тетрадь.
Она закрыла книгу и долго сидела на топчане, держа ее на коленях.
Когда Никита вернулся, Алина ничего не сказала. Просто заварила чай. Она уже разобралась, где что лежит. Поставила хлеб, тонко нарезала сало — так когда-то резала ее бабушка, еще до того, как отец стал богатым и важным.
— Ты любишь его? — спросила она вечером, кивнув на полку.
Никита не сразу понял, потом посмотрел туда же.
— Люблю. Еще с училища. У нас преподавательница читала так, что забыть было невозможно.
— Я тоже люблю.
Он долго смотрел на нее. Потом тихо сказал:
— Надо же.
И больше ничего.
Но в эту минуту между ними впервые протянулась тонкая невидимая нить. Еще не любовь. Даже не дружба. Что-то проще и глубже — узнавание. Словно два человека вдруг обнаружили, что каждый носит ключ от одной и той же двери.
В ту ночь Алина впервые за много недель уснула без слез. Дом тихо потрескивал остывающей печью. За окном белели яблони. А за тонкой стеной дышал во сне человек, у которого на полке стояла ее любимая книга.
Брак оформили именно так, как хотел Григорий: быстро, скромно, без лишних людей. Валентина привезла платье — светлое, простое, не совсем свадебное, но красивое. Отец держался в стороне и смотрел больше на бумаги, чем на дочь.
Когда Никита надел Алине тонкое кольцо, она ждала, что ее накроет страхом. Но страха не было. Кольцо легло на палец спокойно, будто давно знало свое место.
Они расписались и коротко поцеловались — скорее обозначив положенный жест, чем по-настоящему исполнив его. Григорий почти сразу собрался уезжать. Мать крепко обняла Алину и прошептала:
— Помни, что я сказала.
Алина кивнула…
