В поселок они вернулись уже мужем и женой. И с этого дня жизнь действительно стала общей.
Алина боялась, что будет тяжело. Что придется привыкать, терпеть, каждый день проглатывать обиду и напоминать себе, почему она здесь. Но вышло иначе.
С Никитой оказалось легко.
Не терпимо. Не «можно выдержать». Именно легко.
Она начала замечать мелочи. Утром могла проснуться раньше него и поставить чайник. Никита пил крепкий чай без сахара, а если был лимон — с лимоном. Откуда она это знала? Объяснить не могла. Однажды просто поставила перед ним чашку, не подала сахарницу и положила рядом дольку лимона. Он удивленно поднял глаза.
— Как угадала?
— Не знаю, — честно ответила Алина.
Он тоже угадывал. Она не любила громкое радио — от него начинала болеть голова. Никита включил приемник один раз, заметил ее едва уловимый вздох и больше не включал без спроса. Алина терпеть не могла вареный лук в супе — он стал готовить без него. Ей нравилось, когда хлеб лежал завернутым в полотенце, а не в пакете, — Никита сделал так, даже не спрашивая.
Все это были мелочи. Но именно из них складывалось что-то большое, чему еще не находилось названия.
Они жили так, будто не знакомились друг с другом с нуля, а возвращались к порядку, забытому когда-то давно. Не было мучительной притирки, ссор из-за чашек, тяжелого молчания по вечерам. Дом словно принял их обоих сразу.
Однажды они сидели на крыльце. Никита чинил ремешок старых часов. Алина устроилась рядом, обхватив колени. Живот уже начал округляться, но тяжести она почти не чувствовала. Наоборот, тело стало спокойным, теплым, будто внутри него горел маленький ровный огонь.
— Никита, — сказала она вдруг, — ты когда-нибудь рисовал?
Он поднял голову.
— Рисовал. В детстве. А ты откуда знаешь?
— Не знаю. Просто подумала. У тебя руки такие, будто они помнят карандаш не только для записей.
Никита рассмеялся. Впервые Алина услышала его смех по-настоящему — короткий, негромкий, теплый.
— В школе ходил в кружок. Даже думал учиться дальше на художника. Не вышло. Мать болела, надо было быстрее получать профессию. Пошел в медицину. Потом уже не жалел. Или почти не жалел.
— А я хотела лечить животных, — призналась Алина. — В детстве. Отец смеялся. Говорил, приличной девушке такая мечта ни к чему.
Никита посмотрел на нее внимательно.
— Зря смеялся. У тебя получилось бы.
Он сказал это так уверенно, будто действительно знал.
Алина растерялась. Отец не мог рассказать ему такую подробность. Во-первых, он не стал бы делиться личным. Во-вторых, он, наверное, давно забыл, о чем мечтала дочь в детстве.
В ту ночь Алина долго не могла уснуть. Она пыталась понять, что с ними происходит. Откуда эта легкость? Почему человек, которого ей навязали, оказался ближе многих знакомых? Почему она почти не скучает по прежнему дому, хотя должна была бы? Почему с каждым днем та жизнь кажется все дальше?
Утром она вышла во двор. Поздняя яблоня в углу уже отцвела, и на ветках появились маленькие зеленые завязи.
У колодца стояла Анна — невысокая соседка в платке, с открытым морщинистым лицом. Такие лица бывают у людей, которые прожили на одном месте всю жизнь и давно перестали бояться простых истин.
— Доброе утро, милая, — сказала она. — Ну как, привыкаешь?
