— Привыкаю. Даже хорошо.
— Вижу, что хорошо. Ты прямо посветлела. И Никита наш другим стал. Раньше все один да один, будто камень за пазухой носил. А теперь посмотри на него.
Алина смутилась и хотела сменить тему, но Анна вдруг понизила голос:
— Есть у нас один старик, Лев. Много книг прочел, много людей повидал. Иногда скажет такое, что потом неделю думаешь. Ты бы поговорила с ним.
— Зачем?
— Он про вас с Никитой интересно сказал.
— Что именно?
Анна улыбнулась.
— Сама спросишь.
И ушла с ведром.
Лев жил на другом конце поселка, в маленьком доме, заросшем диким виноградом. Алина решилась пойти к нему через несколько дней, сама не до конца понимая зачем. Просто слова Анны зацепились за сердце.
Она постучала в калитку. Старик вышел худой, белобородый, в очках, перевязанных ниткой.
— А, жена нашего фельдшера, — сказал он, будто ждал именно ее. — Заходи.
— Вы меня ждали?
— Анна сказала, что придешь. Она редко ошибается.
Они сели на лавочку под старой грушей. Лев долго смотрел на Алину — не грубо, не пристально, а так, словно пытался разглядеть не лицо, а то, что за ним.
— Знаешь, девочка, — начал он наконец, — семей на свете много. Бывает, люди сорок лет под одной крышей проживут, а чужими и останутся. А бывает, встретились вчера, и будто всегда друг друга знали.
Алина задержала дыхание.
— Почему так?
— Потому что души иногда бывают парными. Не всегда они сразу находят друг друга. Иногда расходятся, иногда проходят мимо, иногда узнают слишком поздно. Но если все-таки встречаются, им рядом хорошо без объяснений. Они не изучают друг друга — вспоминают.
— Вы думаете, это про нас? — тихо спросила Алина.
Старик хитро прищурился.
— Я вообще говорю. А если ты сразу решила, что про вас, значит, сама что-то чувствуешь.
Алина не ответила.
— Судьба, — сказал Лев серьезнее, — это не всегда палка, которой бьют. Иногда это рука, которая ведет. Тебя сюда привели через боль, через стыд, через отцовскую злость. Но привели не просто в этот поселок. К нему привели. Подумай об этом и не спорь с тем, что сердце уже узнало.
Обратно Алина шла медленно. Воздух был густым от запаха сирени. Дома Никита уже поставил чайник и нарезал хлеб.
Он посмотрел на нее и сразу спросил:
— У Льва была?
— Была.
— Что сказал?
Алина сняла платок, подошла к нему и впервые просто так положила голову ему на плечо.
— Сказал, что мы с тобой не случайно.
Никита ничего не ответил. Только осторожно коснулся ладонью ее волос.
Этого оказалось достаточно.
Лето пришло рано, густо, щедро. Уже в начале июня поселок утонул в зелени. У заборов поднялись высокие лопухи, в палисадниках распустились пионы — белые, розовые, темные, почти винные. Алина по утрам выходила на крыльцо босиком и каждый раз ловила себя на мысли, что все это похоже на сон. Только теперь сон был светлым, таким, из которого не хочется просыпаться.
Живот рос, и она училась жить в новом теле: двигаться медленнее, придерживать поясницу, чаще отдыхать. Анна подарила ей старый, но крепкий сарафан в мелкий синий горошек — свободный, удобный. Алина носила его почти каждый день. Городские платья висели в шкафу мертвыми чужими оболочками.
Никита вставал рано. Уходил в медпункт, иногда возвращался к обеду, иногда только вечером, если нужно было ехать к больным в дальние дворы. Его здесь знали все. Когда Алина шла рядом с ним по улице, люди здоровались, старики кивали, дети заглядывали в его сумку, надеясь увидеть что-нибудь интересное.
Однажды она поняла: ее тоже приняли. На нее больше не смотрели как на странную городскую жену простого фельдшера. Не разглядывали с осторожным любопытством. Она стала просто Алиной, женой Никиты. И от этой простой принадлежности у нее теплело в груди.
Хозяйству она училась постепенно. Сначала боялась всего: печи, колодца, кур, которых соседи принесли им «для начала». Никита показывал терпеливо. Не поучал, не ворчал, не смеялся. Делал рядом — и она повторяла.
Ее мягкие городские руки менялись. Не становились грубыми. Просто в них появлялась уверенность…
