Однажды она испекла хлеб. Сама.
Анна принесла закваску, объяснила, как замешивать, как ждать, как понять, что тесто готово. Алина возилась почти весь день, перепачкалась мукой, обожгла палец о заслонку и несколько раз была уверена, что все испортила. Но когда вынула из печи тяжелую румяную буханку, пахнущую теплом и домом, у нее на глазах выступили слезы.
Она стояла посреди кухни и плакала, держа хлеб через полотенце.
Никита вернулся вечером, увидел ее и буханку. На секунду замер. Потом отломил кусок, попробовал и тихо сказал:
— Алина, ты волшебница.
Она засмеялась сквозь слезы.
В тот вечер они долго сидели на крыльце. Над огородом носились стрижи, в траве трещали кузнечики, закат окрашивал край неба нежным розовым. Никита рассказывал о своих больных — без имен, просто истории. О старике, который никак не мог снизить давление, потому что тайком пил слишком крепкий чай с добавкой. О молодой женщине с тремя детьми, которая не умела отдыхать. О мальчишке, вечно прибегающем с разбитыми коленками и гордящемся каждым шрамом.
Алина слушала и вдруг сказала:
— Я могла бы помогать тебе. Карточки заполнять, перевязки делать. Меня немного учили.
— Кто?
— Бабушка. Она много лет работала в больнице. Я в детстве жила у нее летом, ходила с ней на дежурства. Она давала мне играть бинтами и марлей. Отец не любил, когда я вспоминала об этом. Ему казалось, такие истории не украшают семью.
Никита долго молчал.
— Странно, — сказал он наконец.
— Что?
— Узнаю о тебе что-то новое, а внутри такое чувство, будто я это уже знал.
Алина посмотрела на него.
— У меня с тобой так же.
Они замолчали. Стрижи летали все ниже. Нужные слова стояли совсем близко, но еще не решались быть произнесенными.
— Лев на днях сказал мне одну вещь, — проговорил Никита. — Я приходил ему укол поставить, а он вдруг: «Повезло тебе. Твою половину к тебе вернули. Другие всю жизнь ищут и не находят». Я тогда не понял. А теперь думаю… вдруг правда?
— Вдруг правда, — повторила Алина.
В июле приехала мать. Одна, без отца, почти тайком. Григорию сказала, что едет навестить родственницу. Привезла летние вещи, лекарства, гостинцы, мягкую ткань для будущего ребенка.
Она сидела на кухне и смотрела, как Алина заваривает чай, режет собственный хлеб, уверенно двигается по дому. И тихо плакала.
— Мам, что ты?
— Я думала, ты здесь будешь несчастной, — ответила Валентина. — Ночами просила только об одном: чтобы ты выдержала. А ты… ты светишься. Я никогда не видела тебя такой.
Алина села рядом.
— Я сама себя такой не видела.
Мать прожила у них три дня. Никита старался меньше быть дома, чтобы не мешать им. Только в последний вечер перед отъездом сел с ними за стол. Они долго пили чай, говорили о простом. Уезжая, Валентина неожиданно крепко обняла зятя и что-то шепнула ему на ухо.
Алина не расслышала.
— Я ничего не скажу отцу, — сказала мать уже у калитки. — Пусть сам приедет и увидит. Если решится.
— Решится, — тихо ответила Алина. — Он не сможет не проверить…
