Никита уже собирался уйти, но вдруг остановился и посмотрел в сад.
— В мае здесь яблони особенно красивые. Вон та, в углу, поздняя. Еще не раскрылась. Когда зацветет, будет стоять вся белая, как невеста.
Он ушел, не оглянувшись.
Алина опустилась на ступеньку и долго сидела, глядя во двор. Над травой лениво гудел шмель. На заборе устроилась та самая серая собака: она дошла вместе с ними и теперь смотрела на новую хозяйку с важной деревенской сосредоточенностью.
В дальнем углу сада яблоня действительно еще не цвела. Только плотные бутоны сидели на ветках.
Алина смотрела на нее и думала: человек, которого она увидела сегодня впервые, заметил эту яблоню раньше нее. И не просто заметил — успел представить ее похожей на невесту.
Почему-то от этой мысли стало немного теплее.
Никита вернулся вечером. Принес горячую кашу в маленькой кастрюле: Анна передала, чтобы молодая хозяйка в первый день не мучилась с печью. Еще принес хлеб, банку молока и кусок соленого сала, аккуратно завернутый в чистую ткань.
Алина сидела за столом в своем городском платье и смотрела на эти простые вещи, как на что-то невероятное. В доме отца еду подавали на тонком фарфоре, молоко появлялось в аккуратных бутылках. Здесь оно стояло в обычной банке и пахло густо, живо, почти незнакомо.
— Я постелил тебе в спальне, — сказал Никита. — Белье чистое. Сам лягу в маленькой комнате, на топчане. Не переживай об этом.
Он произнес это просто, без намека, без двусмысленности. Так, будто заранее понял ее страх и решил не дать ему места.
Алина подняла глаза.
— Спасибо.
Это было первое слово, сказанное ему за весь день.
Никита кивнул и занялся печью. Огонь у него разгорелся быстро, послушно. Видно было, что он делал это сотни раз.
В первый вечер они почти не разговаривали. Поели каши, выпили чаю с хлебом. Никита показал, где соль, где сахар, куда ставить посуду, как зажигать лампу, если свет начнет мигать. Электричество в поселке было, но по вечерам оно горело неровно, и лампа стояла под рукой.
Он показал умывальник, ведро, объяснил, как брать воду.
— Колодец близко, но сама не носи. Тебе тяжести нельзя. Я буду приносить. Просто скажешь, когда закончится.
Алина снова кивнула. От его заботы ей становилось неловко. Не за себя — за него. Этот человек, по сути, ничего ей не был должен. По договору он получал дом. Но вел себя так, будто ее спокойствие было важнее любого договора.
Ночью она долго лежала без сна. Чужая кровать, чужие стены, тонкая перегородка, за которой Никита тихо ворочался на скрипучем топчане. Где-то далеко выла собака. В саду шевелился ветер.
Под утро Алина задремала.
И снова увидела дорогу между полями. Теплая пыль касалась босых ступней. Но теперь навстречу шел не безликий человек. У него было лицо. Обычное, спокойное, с серыми глазами.
Во сне она поняла: знает его.
Проснулась Алина с бешено бьющимся сердцем. За окном уже светлело. С кухни тянуло чаем и печеной картошкой.
Она вышла. Никита стоял у печи и помешивал что-то в чугунке.
— Доброе утро, — сказал он. — Я картошку запек. Поешь. Мне скоро на прием, к обеду вернусь.
— Доброе, — ответила Алина и села.
Картошка оказалась горячей, рассыпчатой, с соленой корочкой. Алина ела и вдруг поймала себя на странном ощущении: ей хорошо. Просто сидеть в маленькой кухне с мужчиной, который вчера был совсем чужим, и есть эту простую еду.
Может, это была усталость. Может, тело наконец перестало ждать удара и позволило себе немного тишины.
— Никита, — неожиданно спросила она. — Почему ты согласился?
