— У меня.
Никита достал связку и открыл дверь.
Внутри пахло сухими досками, побелкой и чем-то свежим. Дом явно успели привести в порядок. Стены недавно белили, полы вымыли. На окнах висели простые занавески с мелкими цветами. На кухонном столе стояла банка, а в ней — ветка яблони с белыми лепестками.
Этот неловкий букет выглядел как извинение. За пустоту комнат, за неудобства, за чужую боль.
Алина подошла к окну. За ним был сад: старые скрученные яблони, тропинка между ними, забор, а дальше — поле. Ровное, зеленое, уходящее будто без конца.
— Дом теплый, — сказал Никита у нее за спиной. — Печь хорошая. Я зимой проверял. Кладка крепкая. Не замерзнем.
Он сказал именно так: не замерзнем.
Не «вы не замерзнете». Не «ты не замерзнешь». Не замерзнем.
Алина внутренне вздрогнула. Он уже говорил о них как о чем-то общем. Без нажима, без права, просто принимая то, что должно было случиться.
Григорий прошелся по комнатам. Их было три: кухня с печью, спальня и маленькая комнатка, где Никита, похоже, собирался устроить детское место. Там уже стояла старая, но крепкая кроватка. Наверное, он где-то нашел ее, выпросил или купил за небольшие деньги.
Отец увидел кроватку и на мгновение остановился. Потом отвернулся.
— Ну что ж, — сказал он, выйдя на крыльцо. — Жилье есть. Не дворец, но дворца я не обещал. Дальше сами.
Он повернулся к Никите.
— Ты понял, о чем мы говорили. Повторять не буду. Дочь теперь будет твоей женой. Обидишь — узнаю.
— Я понял, — спокойно ответил Никита. — Обижать ее я не собираюсь.
Отец достал из внутреннего кармана конверт.
— На первое время. Дрова, еда, мелочи. Не балуй, но и голодом не держи. Брак оформим через двенадцать дней. Все подготовлено. Без гостей. Свидетелей привезу сам. Платье ей подберет мать. Ты приедешь накануне.
Никита взял конверт и не стал пересчитывать.
— Алина, — позвал отец. — Остаешься здесь. Привыкай. Что понадобится, мать потом привезет.
Она повернулась к нему. На какую-то наивную секунду ей показалось, что он обнимет ее. Пусть холодно, неумело, но обнимет.
Он только кивнул, сел в машину и уехал, оставив за собой облако пыли.
Алина стояла на крыльце. Впервые в жизни она была по-настоящему одна: в чужом доме, в чужом поселке, рядом с чужим мужчиной. У нее не было знакомых, почти не было денег, даже зубной щетки при себе не оказалось — мать должна была привезти вещи позже.
Все прежнее закончилось. Начиналась другая жизнь, и Алина не понимала, чего в ней больше: ужаса или странного, едва заметного трепета.
Никита стоял на нижней ступеньке. Ближе не подходил, словно чувствовал границу.
— Алина, — сказал он осторожно. — Я понимаю, тебе сейчас тяжело. Я не буду лезть с разговорами. Побудь одна, если хочешь. Дом теперь твой. Я схожу в медпункт, у меня прием. Вернусь вечером. Если что-то понадобится, через два двора живет Анна. Она добрая, поможет.
Алина кивнула. Голос куда-то исчез…
