Он считал её лёгкой жертвой, но дорога в лес быстро изменила весь расклад

За окном светало. Серое, зимнее, холодное утро. Поселок просыпался.

Где-то скрипела калитка. Где-то залаяла собака. Обычное утро.

Черненко смотрел в окно. И думал о том, что этот сапер в лесу видел его насквозь. Не документами напугал.

Документы, может, и были блефом. Напугал другим. Он сказал вслух то, что Черненко двенадцать лет не говорил даже себе.

Восемь. Вслух. И не испугался.

И не закричал. Просто сказал. Спокойно.

Как факт. Страшнее всего было именно это. В десять утра Черненко написал рапорт.

Не сразу. Долго сидел перед чистым листом. Потом, быстро, без остановок.

По собственному желанию. В связи с ухудшением здоровья. Запечатал.

Положил на стол. Встал. Подошел к окну.

Поселок жил своей жизнью. Серый, привычный, небогатый. Люди шли по улице.

Дети бежали к школе. Он смотрел на них. Думал.

Они не знают. И никогда не узнают. Потом подумал.

Может, это и хорошо. Потом подумал. Нет.

Нехорошо. Но что с этим делать, не знал. Январь был холодным.

Черненко уехал двенадцатого января. Тихо. Собрал вещи за три дня.

Попрощался с двумя-тремя людьми, которые были обязаны ему по службе. Куда поехал, не сказал. Савченко уволился через неделю после него.

Говорили, что уехал к матери в другой город. Рябой уехал первым. Еще третьего января, как и обещал.

Поселок заметил уход всех троих. Удивился, но не сильно. В девяносто девятом и двухтысячном годах народ привык к тому, что люди уходят.

Просто уходят. Без объяснений. Новый местный полицейский приехал в феврале…