"Ушли на небеса" через пол часа после свадьбы

У импровизированного алтаря слегка дрожали руки жениха. Виктор Степанович Бондарь держался прямо, с привычной аккуратностью, и лишь пальцы выдавали волнение: прежде они оставались твёрдыми даже на самых сложных операциях. Ему было сорок восемь лет, и в больнице мало кто из хирургов пользовался таким уважением.

Складные стулья перед ним занимали коллеги. В крошечной часовне, устроенной в цокольном этаже старой городской больницы, обычно искали недолгого уединения: сюда приходили близкие тяжёлых пациентов, врачи, медсёстры, утомлённые ночными дежурствами. Теперь под тусклыми лампами, между белых стен, готовились к свадьбе. Стоял последний день ноября. Холодный дождь заливал город; на мутных больничных стёклах вода сбегала вниз, задерживалась дрожащими каплями на подоконниках и срывалась, словно невидимая рука вела счёт оставшимся минутам.

Сотрудников собралось немного. Они смотрели на Виктора с тем недоумением, какое бывает перед событием, которому невозможно подобрать ни объяснения, ни подходящего ответа. Медсестра хирургического отделения Ирина Павловна промокала глаза уголком платка. Она и сама не могла разобраться, что заставляет её плакать: жалость, неловкость или непривычное волнение.

— Совсем сломался, — прошептали с заднего ряда. — После Натальи он уже не тот.

Виктор расслышал шёпот, но головы не повернул. Со смерти жены минуло два года. Всё это время он словно оставался за пределами жизни, хотя продолжал оперировать, подписывать истории болезни, отвечать на вопросы и ходить по больничным коридорам. Во взгляде его ничто не оживало. Коллеги прошли от сочувствия к уговорам взять отпуск, а потом оставили попытки вмешаться. Горечь будто вошла в его дыхание — настолько неотделимой она стала от него.

Теперь он ждал у алтаря женщину, которую здесь чаще всего называли бездомной.

— Вот невеста, — негромко произнесла Алина, молодая медсестра, показывая на дверь.

Присутствующие обернулись. На пороге появилась Марина — неуверенно, но без остановки. Ей был тридцать один год; по лицу, измученному холодом, усталостью и болезнью, определить возраст было трудно. Прежде её замечали возле мусорных контейнеров, у задней лестницы, у клумб, где она собирала сухие ветки, помогая садовнику. Для большинства эта женщина оставалась тенью: ни адреса, ни семьи, ни известного кому-либо прошлого.

Белое платье было неновым и слишком просторным для её исхудавшего тела. Мягкие складки на плечах казались предназначенными другой женщине, как будто и судьба у этого платья должна была быть другой. Волосы собрали в простой пучок; маленький букет из больничных цветов стягивала узкая лента. Из-под платья виднелись старые кроссовки и тонкие щиколотки с болезненной синевой.

И всё-таки Марина улыбалась. В её улыбке не было ни торжественности, ни растерянности: только светлая благодарность. Она казалась почти невозможной — так улыбается человек, давно переставший ждать подарков от жизни и вдруг получивший то, о чём страшился даже мечтать.

— Представление какое-то? — пробормотал анестезиолог Богдан Васильевич. — Эксперимент над людьми? Или они с кем-то поспорили?

Виктор не ответил и не отвёл от Марины глаз. Когда она оказалась ближе, он шагнул навстречу и взял её холодную ладонь. Впервые за долгие месяцы на его лице появилась такая улыбка, что в часовне притихли ещё сильнее.

— Виктор, не надо, — почти неслышно сказал главный врач, наклонившись к нему. — Отменить ещё не поздно. Никто не станет тебя за это винить.

— Можно начинать, — ответил Виктор, даже не взглянув в его сторону.

Вместо священнослужителя церемонию пришлось спешно поручить больничному психологу. Он говорил без пышности, простыми словами, и они тяжело, отчётливо ложились в тишину. Виктор надел Марине тонкое серебряное кольцо, а она вручила ему бумажный цветок — аккуратно сложенный, почти по-детски.

Их объявили супругами. Виктор склонился к Марине и коснулся губами её лба. Она сомкнула веки, будто в этом коротком поцелуе вместилось всё счастье, которое можно прожить.

Из часовни Виктор вывел её, укрыв плечи своим пиджаком. За окнами шумела вода; запах лекарств в коридорах смешивался с запахом мокрой одежды и больничной тревоги. На парковке стоял старый серый седан. Прежде чем сесть в него, Марина подняла лицо к дождливому небу.

— Что, плохо стало? — спросил Виктор.

Она отрицательно покачала головой.

— Нет, я хочу всё это запомнить.

— Куда тебя отвезти?

Марина повернулась к нему. Несмотря на дрожь губ, смотрела она ясно.