Он бесшумно вошёл в спальню, надеясь, что жена ничего не заметила, однако один взгляд изменил всё

Олег вышел под больничный навес. Дождь усилился, холодные струи текли по асфальту. Люди торопились к машинам, кто-то возвращался к близким, кто-то нёс пакеты в приёмное отделение. У каждого было направление движения, а он стоял на месте и впервые не знал, куда ему идти.

Валерия снова позвонила.

— Олег, прости меня. Я не имела права говорить с Мариной. Я испугалась, что ты никогда не решишься.

— Да, ты совершила ошибку. Но сейчас мне не до неё. Моя мать в реанимации.

Валерия ахнула, засыпала его вопросами, предложила приехать и побыть рядом. От этих слов Олег вдруг ощутил усталое отвращение — к ней, к себе и к сценарию, который ещё вчера казался увлекательным.

— Не приезжай. И больше мне не звони.

— Ты не можешь всё закончить одной фразой. А как же мы?

— Сначала ответь: ребёнок существует?

На линии стало тихо. Олег ждал, прислонившись спиной к мокрой стене.

— Ты действительно беременна или решила напугать меня, чтобы я ушёл из дома?

Молчание затянулось. Ответ был очевиден.

— Прощай, Валерия.

Прежде чем отключить телефон, Олег написал Марине короткое сообщение: Валерия солгала, никакого ребёнка не будет. Он не ждал ответа и не надеялся, что эта правда что-то изменит, но впервые не хотел оставлять жену наедине с очередным обманом.

Он отключил телефон. Ноябрь казался временем между двумя жизнями: осень уже закончилась, зима не началась, и вокруг оставались лишь дождь, грязь и бесцветное небо. В таком же промежутке находился теперь он — прошлое разрушилось, а будущее не имело очертаний.

В бардачке машины много лет лежала пачка сигарет, оставленная для «особого случая». Олег не курил пятнадцать лет, но сейчас купил новую в больничном киоске, зажёг одну сигарету и сразу закашлялся. Дым обжёг лёгкие. В нескольких метрах от него мать могла больше не открыть глаза. В сорока километрах жена ехала к женщине, которая всегда его недолюбливала и, вероятно, имела для этого достаточно причин.

Он затушил сигарету и вернулся в коридор. Оставалось сидеть, ждать и надеяться.

Марина тем временем смотрела в запотевшее окно рейсового микроавтобуса. Дарья держала её за руку — крепко, почти по-детски, будто боялась потерять мать в толпе.

— Может, нам всё-таки поехать в больницу? — спросила она. — Бабушка Лариса тяжело больна, папа там один.

Марина покачала головой.

— Твоя бабушка никогда меня не любила, а я не сумела полюбить её. Не хочу изображать у её постели чувства, которых нет.

— Но папе нужна поддержка.

— Он взрослый. Ему придётся справляться самому.

Дочь отвернулась. В стекле отражались напряжённое лицо и сжатые губы. Марина понимала, насколько несправедливо ставить Дарью между родителями, и всё же не могла сейчас вернуться. Поддержать мужа, который годами предавал её, и сидеть рядом со свекровью, смотревшей на неё свысока, означало снова надеть привычную маску. Она сняла её лишь несколько часов назад.