Собака не отходила от младенца, а странное поведение свекрови заставило семью искать правду

— Чтобы сегодня же этой псины дома не было, Ксения.

Виктор так и остался посреди кухни в ботинках и распахнутой куртке. С подошв натекало на линолеум; за стеной надсадно, с хрипом плакал их двухмесячный сын. Муж словно ничего этого не замечал. Он стискивал дрожащей рукой телефон, и под пальцами попеременно вспыхивал и темнел экран.

У стола Ксения прижимала к себе пелёнку. До неё не сразу дошло, кому сказаны эти слова: бессонная ночь приглушила голоса, словно между ней и остальными повесили ватное одеяло. На стуле оставался заляпанный молоком халат, на столе — недопитый чай под мутной плёнкой. Воду в чайнике она за утро грела уже трижды, и та снова остывала.

— Ты меня слышала? — Виктор приблизился на шаг. — К чёрту собаку. Не хватало, чтобы она ребёнка покалечила.

Ксения вздрогнула от глухого рычания из детской. Немецкая овчарка Жужа второй час лежала возле кроватки, даже к миске не уходила. Стоило Ксении потянуться к сыну, овчарка вставала, беспокойно толкала носом её локоть, а затем опять перегораживала собой проход — будто заслоняла их от невидимого врага. И Виктора сегодня не встретила: вместо привычной радости лишь поднятая голова и такой рык, что у Ксении похолодело под рёбрами.

— Раньше за ней такого не было, — негромко сказала она.

— А сейчас есть. И след на руке у Ильи тоже есть.

— Жужа тут ни при чём.

— Тогда кто? Стенка? Воздух? — Телефон с размаху полетел на стол. — Мама сама видела: она к кроватке прыгнула.

Ксения медленно посмотрела на свекровь. У окна сидела Светлана Петровна, положив руки на колени. Из-под расстёгнутого серого пальто виднелась тонкая золотая цепочка. Усталость и обида на лице придавали ей вид человека, которого безвинно втянули в чужую ссору; сухие глаза, однако, следили внимательно.

— Ссориться мне не хочется, Ксюша, — мягко заговорила она. — Но нельзя ставить твои капризы выше ребёнка. Такая большая собака, да ещё ревнует. Ты ведь сама уже не справляешься: без сна, на нервах. Мало ли что может случиться.

— Это у меня капризы? — Ксения почувствовала, как вспыхнуло лицо.

— Витя, я утром прихожу: Жужа перед кроваткой рычит, Илья плачет, рука красная. А Ксюша в ванной, — продолжила свекровь, повернувшись к сыну и оставив вопрос без ответа. — Это разве нормально?

— Бутылочку я мыла. Меньше минуты меня не было, — Ксения стиснула пелёнку, вдавив ногти в ладонь. — А к кроватке Жужа вас не пустила, потому что…

Продолжить она не решилась. Что сказать — собака не доверяет бабушке? Уже неделю с овчаркой творилось что-то странное именно при появлении Светланы Петровны. Но попробуй произнести это вслух: выйдет глупость, истерика, почти безумие.

Потирая переносицу, Виктор устало заговорил:

— Ксюша, довольно. У меня сил нет. На работе хожу как тень, сегодня начальник предупредил: сорву ещё один срок — могу искать новое место. Дома тоже покоя нет: вой, рычание, все друг друга обвиняют. Хоть от одной проблемы давай избавимся.

— Ты зря называешь Жужу проблемой.

— Это собака.

— Наша.

— А у нас ребёнок! — крикнул он.

Плач за стеной стал ещё отчаяннее. Вскочившая Жужа процокала когтями до дверного проёма и остановилась там, вздыбив холку. Взгляд у неё был тяжёлый, почти человеческий. На чёрной морде выделялась узкая седая полоска.

Эта седина появилась после того, как два года назад овчарку нашли у склада, привязанной к забору. Ксения выпросила у мужа всего пару дней для собаки. А неделю спустя та уже приносила тапки и спала возле их постели — словно другой жизни у неё никогда и не было.

— Вот, посмотри, — Светлана Петровна чуть подобрала ноги. — Разве она в себе? Я бы, Витя, на твоём месте рисковать не стала.

Ксения направилась к сыну, но Жужа преградила ей путь, прижав мокрый нос к животу. В этом движении не было злости или грубости — только отчаяние, словно собака умоляла остановиться. Ксения застыла.

— Тише, Жужа. Меня же видишь.