Марина тяжело выдохнула. Семейная история не помещалась в одно объяснение.
— Ты помнишь дедушку Василия?
— Немного. От него пахло табаком, и у него всегда находились конфеты.
— Мама познакомилась с ним в восемнадцать на танцах в клубе. Через год они поженились и прожили вместе сорок шесть лет. Она называла эти годы счастливыми, хотя он пил, изменял и несколько раз поднимал на неё руку. Она терпела, защищала его перед другими и убеждала себя, что любовь требует жертв. А я потом повторила её путь с твоим отцом.
Дарья сильнее сжала материнскую ладонь.
— Получается, это передавалось в семье. Но почему вы разругались именно на похоронах?
— Она говорила, что дед был почти святым и что лучшей жизни желать нельзя. Я сорвалась. Обвинила её во лжи, назвала его тираном и человеком, на которого она потратила себя. Сказала, что она так и не научилась любить себя, зато своей любовью задушила мужа.
— Очень жёстко.
— Не жёстко, а жестоко. Это были её похороны и её горе. Я вывалила на мать всё, что копила годами, но говорила на самом деле не о ней и не об отце. Меня приводила в ужас собственная жизнь, и я увидела в её судьбе своё будущее.
Микроавтобус остановился. В салон вошли пожилая женщина с мальчиком и мужчина в рабочей одежде. Марина смотрела на незнакомые лица и думала, что за каждым скрываются такие же нерассказанные обиды, тайны и слова, произнесённые слишком поздно.
— Потом вы просто перестали звонить друг другу?
— Да. Семь лет она ждала моего шага, я — её. Ты передавала приветы, а мы делали вид, что этого достаточно. Я уверяла себя, будто справлюсь без матери. Гордость иногда выглядит как сила, хотя на деле это всего лишь страх попросить прощения.
За эти годы Марина не раз набирала знакомый номер и останавливалась перед последней цифрой. Особенно трудно становилось в дни рождения и семейные праздники, когда отсутствие матери невозможно было объяснить занятостью. Она покупала подарок, потом прятала его в шкаф или отдавала кому-нибудь другому. Каждая несостоявшаяся попытка делала следующий звонок тяжелее. Обиду давно вытеснила тоска, но признать это означало первой снять защиту. Только теперь, потеряв привычную семью, Марина поняла, какую дорогую близость пожертвовала ради бессмысленной правоты.
— Что изменилось теперь?
— Я поняла, что не имела права отнимать у неё собственную память. Возможно, в её браке были не только страх и унижение. Даже если я видела правду, место и момент выбрала чудовищно. У каждого человека есть право горевать так, как он способен.
За окнами появились серые пятиэтажные дома старого района. Здесь Марина выросла. Дворы, лавочки и деревья почти не изменились, лишь стали старше вместе с ней.
— Ты когда-нибудь любила папу? — неожиданно спросила Дарья.
Марина не сразу нашла ответ.
— В начале, наверное, да. Он был красивым, весёлым и уверенным. Дарил цветы, умел говорить именно то, что хотелось услышать. Я только окончила учёбу, верила прочитанным романам и думала, что сильное чувство автоматически становится вечным.
— А потом любовь исчезла?
— Я поздно поняла, что она держится не на красивых встречах. Нужно уважать другого, говорить правду и каждый день снова выбирать человека рядом. Отец перестал выбирать меня очень рано. Возможно, никогда и не выбирал по-настоящему.
Они вышли на знакомой остановке, пересекли двор с проржавевшими качелями и поднялись на пятый этаж. В подъезде пахло кошками и варёной капустой — точно так же, как в Маринином детстве. Перед старой дверью она замедлила шаг.
— Готова? — спросила Дарья.
Марина кивнула и нажала на хрипло дребезжащий звонок. За дверью послышались шаркающие шаги. На пороге появилась маленькая седая женщина в домашнем халате. За семь лет Галина Степановна постарела так сильно, будто каждый год прибавил ей два, но глаза остались прежними — внимательными и живыми.
— Мариночка…
— Мама.
Несколько мгновений они стояли неподвижно. Между ними теснились семь лет молчания, взаимные обвинения и упрямое ожидание первого шага. Потом Галина Степановна протянула руки, Марина прижалась к ней, и всё, что казалось непреодолимым, рассыпалось…
