Олег рванулся к машине и только за рулём вспомнил о коньяке. Ключ уже был в замке зажигания, однако он заставил себя выйти и заказать такси. Пока ждал у ворот, смотрел на тёмные окна дома. За несколько часов привычная крепость превратилась в нежилую оболочку.
Марина ушла. Валерия заявила о ребёнке. Дарья разговаривала с ним как с посторонним. Теперь мать лежала в больнице. Всё обрушилось одновременно, словно конструкция много лет держалась на одной незаметной опоре, а сегодня её выбили.
В машине он снова набрал номер жены, услышал сообщение о недоступном абоненте и написал: «Мама в больнице. Инсульт. Пожалуйста, свяжись со мной». Ответ не пришёл.
Лариса Петровна находилась в реанимации. За стеклом палаты она казалась непривычно маленькой, почти беспомощной: трубки, провода и датчики скрывали женщину, которая всю жизнь умела подчинять себе пространство и людей. Она распоряжалась мужем, сыном, невесткой, давала советы, даже когда её не просили, и редко сомневалась в собственной правоте.
Олег ждал врача на жёсткой скамье. В коридоре пахло антисептиком, лекарствами и чужим страхом. Голова раскалывалась. Он разглядывал ладони и не мог избавиться от мысли, что утром этими руками обнимал Валерию, а теперь ими же придётся держать руку умирающей матери.
Мимо проходили медсёстры, открывались и закрывались двери, кто-то негромко плакал у окна. В обычный день Олег непременно нашёл бы нужного человека, потребовал подробностей и добился внимания. Здесь его должность и деньги ничего не меняли. Он был таким же родственником в коридоре, как остальные: беспомощным, зависимым от чужих решений и показателей на мониторе. Это бессилие раздражало, но одновременно отрезвляло. Контроль, которым он так гордился, существовал лишь пока жизнь соглашалась следовать его планам.
К нему подошла усталая женщина-врач лет пятидесяти. Из-под медицинской шапочки выбилась седая прядь.
— Вы сын Ларисы Петровны?
— Да. Скажите прямо, что с ней.
В маленьком кабинете врач объяснила: обширный ишемический инсульт затронул левое полушарие, правая сторона тела парализована, речь отсутствует. Ближайшие сорок восемь часов должны показать, справится ли организм.
— Она останется жива? — спросил Олег, цепляясь за главное.
— Мы делаем всё возможное, но сейчас нельзя обещать ни одного исхода. Будьте готовы к любому развитию.
Он услышал за осторожной формулировкой то, что врач не произнесла вслух. Мать могла умереть. Возможно, уже сегодня.
Ему разрешили войти на пять минут. Лариса Петровна лежала под белой простынёй с закрытыми глазами. Лицо изменилось, рот был перекошен. Аппаратура мигала и подавала короткие сигналы, превращая жизнь в цифры на экране. Олег взял холодную неподвижную ладонь.
— Мама, это я. Ты меня слышишь?
Ответа не последовало. Он попросил её держаться и сразу понял, что больше сказать не умеет. Настоящих разговоров между ними почти не было. Мать требовала, чтобы он выбрал медицину, а он занялся строительством. Она подбирала ему «подходящую» невесту, а он женился на Марине. Она ждала нескольких внуков, но получила одну Дарью. Их близость всегда состояла из её указаний и его сопротивления — открытого или скрытого.
И всё же именно эта женщина не отходила от его кровати во время детской болезни, пришивала пуговицы к школьной одежде и защищала сына перед всем миром. На свадьбе она плакала, и окружающие принимали эти слёзы за радость. Теперь Олег подозревал, что мать уже тогда боялась за него — или за тех, кому предстояло жить рядом с ним.
— Я всё разрушил, — прошептал он. — Марина узнала про всех и ушла. Ты предупреждала, а я не слушал. Никого не слушал.
Её веки едва заметно дрогнули. Возможно, это была лишь реакция тела, но Олег наклонился ближе.
— Все оказались правы, мама. Кроме меня.
Медсестра тихо коснулась его плеча: время закончилось. Он поцеловал мать в горячий сухой лоб и вышел в коридор.
Дарья сообщила, что они с Мариной едут к Галине Степановне. Значит, жена прочитала его сообщение и всё же выбрала дорогу к своей матери, а не к свекрови. Олег не мог её упрекнуть. Лариса Петровна никогда не принимала невестку по-настоящему.
Он позвонил дочери.
— Мы уже в микроавтобусе, — сказала Дарья. — Мама рядом. Ей тяжело.
— Передай, что состояние бабушки критическое. Если Марина захочет попрощаться, пусть приезжает.
— Ты говоришь так, будто бабушка умирает.
— Врачи не знают. Решатся ближайшие двое суток.
После короткой тишины голос Дарьи смягчился.
— Папа, а ты сам как?
Он посмотрел на закрытую дверь реанимации. Правдивого ответа не было.
— Никак. Просто держусь. И вы держитесь там…
