Он подготовил бумаги так, что Павел Андреевич внезапно оказался лишним человеком в собственном деле. Нашел специалиста, который подсказал, как обойти острые углы, где поставить подпись, что заменить, что спрятать. Все было сделано аккуратно, почти без следов, будто заранее рассчитано на то, что у Павла не хватит сил и денег разбираться.
Однажды Павел пришел на работу и узнал, что больше не имеет к бизнесу никакого отношения. В документах он был уже не партнером, а бывшим сотрудником, уволенным за нарушения. Его не пустили туда, где еще вчера он сам закрывал дверь на ключ. Люди, которые раньше здоровались с ним первыми, отворачивались или прятали глаза.
Он пытался бороться. Ходил по инстанциям, подавал заявления, собирал справки, просил разобраться. Каждая дверь открывалась трудно и закрывалась быстро. В кабинетах его слушали без интереса, задавали одни и те же вопросы, требовали новые бумаги, отправляли ждать ответа. А ответы приходили сухие, пустые, ничего не меняющие.
У Романа к тому времени появились деньги, знакомства и уверенность человека, которому многое сходит с рук. Павла вымотали разбирательствами, долгами, унижением. Последние накопления ушли на попытки доказать очевидное. То, что для него было жизнью, для других стало «спорным вопросом», «недостаточной доказательной базой» и «неподтвержденными обстоятельствами».
Елена не выдержала этой черной полосы. Болезнь, стыд, бесконечные страхи, ночи без сна — все это сломало ее слишком быстро. Она таяла на глазах, но до последнего пыталась держаться ради дочери. Улыбалась Вере, гладила ее по волосам, просила Павла не сдаваться, а потом сама перестала верить, что впереди еще может быть что-то хорошее.
За несколько месяцев она угасла. Вере тогда было пять лет.
Но Павел Андреевич не исчез и не сломался окончательно. Он просто ушел в тень. Устроился на тяжелую работу, растил дочь, молчал, никому ничего не объяснял. Вера думала, что отец такой от природы — тихий, замкнутый, уставший. Она не знала, что внутри него все эти годы жила не пустота, а память.
Год за годом он собирал то, что могло однажды стать доказательством. Старые договоры, которые Роман считал давно уничтоженными. Показания людей, работавших с ними в самом начале. Выписки, случайно сохранившиеся в архивах. Письма, записи, справки, копии — все, что могло подтвердить: его не просто обманули, его вычеркнули из жизни чужой рукой.
Он не рассказывал об этом Вере. Не хотел, чтобы ее детство проходило рядом с чужой виной. Не хотел, чтобы она росла с ненавистью вместо надежды. Иногда ему казалось, что молчание раздавит его окончательно, но он все равно молчал. Сидел по вечерам рядом с фотографией Елены, смотрел на ее лицо и мысленно обещал, что правда не останется похороненной вместе с ней.
Теперь эти материалы уже находились у следствия. Дело открыли несколько месяцев назад, но Роман еще не знал об этом. К письму была приложена копия официального решения о начале разбирательства и заключение экспертизы по тем самым документам, которые когда-то подделали. Речь шла о крупном мошенничестве. Давность по делу не истекла, сумма была слишком серьезной, а возможное наказание — долгим и тяжелым.
— Ах вот как! — Роман вскочил так резко, что стул с грохотом упал за его спиной.
Звук ударил по тишине, и несколько гостей вздрогнули. Лицо Романа налилось темной багровой краской. В нем уже не было прежней уверенности, только ярость человека, которого внезапно застали без защиты.
— Ты, ничтожество… — выдавил он. — Ты все эти годы прикидывался тихим?
